Панибратское обращение, наверное, удивило и оскорбило многих. Но змеиное шипение из уст человека, где виднелись серые, будто железные, клыки, напугало настолько, что на некорректное титулование никто не отреагировал.

— Меня приссслал великий Архимаг, повелитель мира, лучший сын Госсспода и подлинный Его наместник на земле. Он соизволил предложить помощщщь твоей империи, ранее не представлявшшшей для него интерессса.

Роман видел лица присутствовавших, оглянувшись через плечо. И на фоне одинаковых общих черт, напуганных и взволнованных вполне искренне, отметил Иоанна Дуку. Который изображал испуг, притом без особого усердия.

— С чего пославший тебя решил, что мне нужна его помощь? — спросил император. Вернувшись на трон, он жестами подозвал доместиков востока и запада ближе. Поняв вполне отчётливо, что против этого гонца вряд ли помогут и стрелы лучших лучников, нацеленные на него с высоких балконов.

— Архимаг мудр. Империя вот-вот начнёт голодать. Вам не продают зерна по воле этого пссса Всессслава! — то, как были сказаны, как прошипели эти слова, давало понять: у этого с русским князем какие-то личные счёты. А мерзкое эхо от шипения заставило озираться. На мгновение показалось, что зал полон змеями, и они извиваются по всем углам, шурша тусклой чешуёй. А потом один из лучников свалился с балкона, упав, как мокрый тюфяк или свёрнутый ковёр на мрамор пола, с сырым шлепком. Не как живой. А там, наверху, появилась худая фигура в рясе, похожая на посланника как две капли воды.

— Не ссстреляйте. Не теряйте головы́. Империя не выживет без головы́. Без вассс, — он был убедителен, как сталь под кадыком, уже прорезавшая кожу, пустившая по шее на грудь горячую мокрую дорожку.

Роман Диоген жестами указал стрелка́м опустить оружие.

— Зачем Архимагу помогать империи? — голос властителя-воина звучал ровно. Бояться смерти он отучился давным-давно.

— Не мне, его верному слуге, знать об этом. И не тебе. Такова воля Господа и Архимага. От империи не требуется многого. Нам нужны места́ для житья и обучения братьев в Деутлуме, доступ к кораблям и несколько отправок наших отрядов в Одессос, Херсонес и Корчев, — он точно на рынке зелень выбирал.

— А венец терновый вам не нужен? — не выдержал Филарет.

— Не ты ли, предавшшший своего царя, пришедшшший под руку Византии, хочешшшь дать мне его? — от этого голоса будто снова зашевелились холодные мерзкие змеи по углам. И под одеждами каждого. А горячий армянин подавился следующей репликой, рвавшейся с его языка.

— В чём польза для империи? — Роман задал вопрос чуть громче, чем собирался. Слёзы на бледных щеках императрицы, его любимой, и маски ужаса на лицах остальных заставляли его быть сильным.

— Зерно. Безопасность. Порты северного побережья, — он говорил, будто издеваясь.

— Мы в безопасности. Порты и так принадлежат империи, — возразил Роман.

— Пока. Пока в безопасности. И северный берег пока в вашей власти. Всессслав занял земли от Норвегии до Венеции. Скоро он начнёт за твоей спиной переговоры с Сссельджуками. А потом сядет здесссь. Забрав твои земли, твоих людей… твою жену.

Тогда, тогда бы вспомнить о Святом Писании, от том, что бывает, когда доверяешь искусителям! Увы, тогда Роман думал только и исключительно как воин и муж. Той осенью и заключили сделку. С Архимагом. А вышло, что с самим Дьяволом.

Худой посланник был убедителен. Был уверен в своей силе, власти и правоте. Говорил так и такое, что ставить под сомнение его слова даже не приходило на ум. Рассказывал и описывал, поводя вокруг себя длинными костлявыми пальцами, убранства покоев великих властителей, владык, Генриха, Вильгельма, Григория, Алп-Арслана так, будто сам был там, сам говорил с ними. И в это сразу верилось — он же стоял в Большом Константинопольском дворце, говорил с императором Византии…

Он рассказал о том, как Октавиан Август просил у Архимага помощи в войне с Птолемеями и получил её. Победы несокрушимого римского воинства объяснялись им тем, что военачальники Египта один за другим обнаруживались в своих шатрах и залах, вытянувшимися в струну ровно так же, как лежавшие под ногами худого преторианцы. Он поведал правду о том, что ни кобры, ни корзины со смоквами у Клеопатры не было. Была яростная воля к жизни и победе, были остававшиеся верные воины, чувствовавшие это, верившие в царицу. Она не убила себя, признав безвыходную горечь поражения и триумф легионов. Её ужалил аспид, но не ползучий, а двуногий. Худой говорил об этом так, будто сам стоял рядом тогда, больше тысячи лет назад. И показывал, сыто жмурясь, место укуса царицы Египта на своей жилистой руке, задрав серый рукав.

Он говорил о Рагнаре, предводителе северян. О мольбах Эллы, короля Нортумбрии, к которым снизошёл Архимаг. В яму со змеями легендарный конунг был сброшен так же, как недавно рухнул с балкона лучник — мёртвым, прямым, как срубленное дерево.

Он рассказал, как просила Архимага Тамарис, которую называли Таама Раис, царица массагетов, скифов, что жили на западном берегу Хазарского моря. Правитель персов, Кир Великий, захватил её сына, который в плену наложил на себя руки. Обезумевшая от горя мать призвала слуг древнего Бога. И вскоре отделяла голову виновника в смерти сына от тела. Лежавшего неподвижно, вытянувшись, как ствол кипариса. Также, как сотни и тысячи персов вокруг. Труп вождя скифы прибили ко кресту. А голову царица бросила в кожаный мешок, наполненный кровью его же воинов, со словами: «Ты убил меня, погубив моего сына. Я потеряла душу, хоть и осталась в живых. Пей же людскую кровь досыта, раз так любишь её, царь персов!».

Тогда бы подумать, что имела в виду древняя Тамарис, признав, что отдала душу? Кому она отдала её? Но блеск надежды в глазах Евдокии, такой же матери, так же готовой на всё ради детей, помешал. Роман увидел в этой надежде шанс на победу. На мир и покой для любимой жены.

После он велел Пселлу найти всё, что хранили знания веков, об Архимаге и его слугах или братьях. И понял, что та сила, что пришла к нему в дом, была чёрной. Что Тот, кого называли Господом они, не имел ничего общего с Тем, чьего сына распяли по приказу Пилата. Но договор тогда был уже заключён. А час расплаты по нему, кажется, настал сейчас.

— Княже, глянь-ка! — донеслось со стены. Голос ратника был растерянным.

Как зло шутил Гнатка, нетопырю, чтоб растеряться, нужно было заряд громовика пузом поймать. Но для этого в него ещё надо было им попасть. Их тренировки с Яновыми, что поочерёдно пускали в Гнатовых стрелы без наконечников, мы со Всеславом видели не раз. Душераздирающее зрелище. Укачивать начинало почти сразу. Когда очертания фигур менялись неуловимо, пропуская стрелы будто сквозь себя. Мой друг, физик-академик, наверняка открыл бы много нового про любимую науку.

На клич Чародей взлетел на стену так, что Вар едва поспел следом. И онемели они оба. Там было с чего растеряться и без громовика.

Из-за поворота широкого Днепра выходили саночки. Нет, выходили — не то слово. Выдвигались. Как расписные челны на простор речной волны. Торжественно и величественно, и при этом как-то на удивление залихватски. Перед странновато-неровным строем нареза́ли круги и петли два буерака, двигавшиеся значительно быстрее. Каждый из которых был странно, наподобие павлиньего хвоста, украшен какими-то яркими тряпками на палках. Такие же торчали почти из каждой лодочки, за парусами. А ведь их сотня шла.

Налетевший ветер бросил в лицо пригоршню снежинок. Моргнувшему от этого Всеславу стало ясно — не мерещится. А следом донеслась песня про Марусю, что лила слёзы то ли с горя, то ли от счастья. Мой грех, я научил. Кажется, на том самом памятном, хоть и не полностью, заседании Ставки в Киеве, с которого Лют пришёл нас вынимать с лавкой наперевес. Когда ляхи с Изяславом и Сецехом шли на Русь купаться в последний раз под Вышгородом.