— Как только тебя к сарацинам тем, что ещё дальше живут, не понесло-то, сокол мой ясный?

— Сам ума не приложу, радость моя. Повезло, наверное. Нечаянно.

— Всем нам повезло, слава Богам. Как же я рада, что живым-здоровым вернулся, Славушка, и ребят почти всех вернул…

Дарёна пошевелилась, укладывая щёку поудобнее на груди мужа. На том самом шраме, который остался от древней золотой лунницы на шкуре Всеслава. Когда я, говоря романтически, впервые причинил ему боль. Или просто и скучно спас от смерти, если по-нашему, по-хирургически говорить.

До Полоцка летели так, что кабы были кони — загнали всех до единого. По своей-то землице, по родным рекам и просторам, да после пролетевших раньше дозорных, что метали стрелы в щиты на пристанях не останавливаясь и мчали дальше. Стрелы те вынимали старши́ны стражи, старосты и городские головы, открепляли бересту, читали про то, что со дня на день помчит домой стая волчья самого́ князя-батюшки, и тут же начиналась суета и беготня.

Ежели ближе к середине русла была начищена площадка для ледни, сбивали ледяные бортики-парапеты, выглаживали лёд всем миром, а по ночам ставили сторожей при факелах. Коли снегу переметало где в повороте — раскидывали десятками и сотнями лопат. Если промо́ину или полынью где знали — вешки чёрные-копчёные днём, а ночью светильнички на верёвках или те же факелы ставили в обход, чтоб ни полвздоха лишних не тратил Чародей по пути, чтоб не осерчал на жителей за небрежение и невнимание. Будто вся Русь сама стелила дорожку домой сынам своим ровным да богатым половиком. И в каждом городе, в каждом сельце, где следили и ждали прихода княжьей дружины, прилетали от неё добрым людям не только благодарные слова клича богатырского, которые на такой скорости и различить-понять-то было трудно, но и мешочек-мошна с русскими гривнами. И бумажкой, куском кожи или бересты внутри, где значилось: «Благодарю за подмогу, люди добрые!». И стоял Всеславов знак. Глеб наверняка взялся бы хмуриться, прознав про такое щедрое путешествие. Но ему не рассказали.

Даже Днепровские пороги, му́ку и наказание что для торговцев, что для корабельщиков, промчали влёт. Во-первых, лёд почти везде поверху лежал, а во-вторых, самые суровые ещё прошлым летом, по низкой воде, словом княжичей великих Романа да Глеба Всеславьевичей громовиком причесали, а что осталось — боронами железными после со дна выудили. Народ было диву давался: никак из ума выжили княжьи люди, коли Днепр пахать-боронить берутся? А потом увидели, что на ровном месте из мутной воды крепкие мужики вытягивали каменюки, битые-колотые. Часть из которых грузили на телеги и увозили в города́, где теперь постоянно что-то да строилось. Другую часть прямо на месте дробили в щебёнку и увозили на других телегах, дороги отсыпа́ть-мостить. Их стало гораздо больше, и по многим из них, виданое ли дело, можно было проехать даже после крепкого дождика, не боясь завязнуть по самые оси в грязище. Грязищи, кстати, тоже стало на Руси-матушке ощутимо меньше. Что обычной, на проезжих трактах или в городах, что в душах людских.

Странные дела творились, старики такого не припоминали с той поры, как Владимир надумал чу́ра Перунова в реку скинуть. Но удивляться народу долго было некогда. Во-первых, Чародей же управил так, чему дивится-то? Чудно́, конечно, но, может, так оно и надо? А во-вторых, пока сам зеваешь — подряды на извоз да на заготовку что камня, что дерева, что на земляные работы другие разберут! А ты плети лапти дальше да чеши языком с такими же неумехами нерасторопными.

За порогами, кажется, ещё ускорились, но это наверняка только казалось. Некуда больше было ускоряться. И так Кондратовы со своих буераков только что не выпадали, на ходу руками махавши. Не слышно ж ничего на таком ветру, на такой-то скорости. Когда на подходе к Витебску у двух саночек разом отлетели полозья, стало понятно, что махали мастера не просто так. А вот не послушали мы их зря. Повезло, что на повороте дело было, скорость сбавили как раз, и что не в середине стаи те двое летели, а под берегом. Улетели в сугробы под ним, еле откопались потом. Но, слава Богам, и живые, и даже целые.

Всеслав, не давая механикам и техникам начать брюзжать вечное «а мы что говорили?», объявил незапланированные учения по спешной эвакуации личного состава от пришедшего в негодность транспорта. Задумка-то изначально была притаить саночки под берегом, а потом кого-нибудь прислать за ними. Но то ли лицо чересчур серьёзное получилось у князя, то ли голос, от людской речи отвыкший за эту гонку, когда и спали-то на ходу, по очереди, почти не снижая скорость, но мастера явно решили, что учения пойдут по общему, простому, но намертво затверженному правилу: «коли что-то поломалась — доломай, что осталось, чтоб врагу не досталось». С воем они ринулись спасать чуда техники, грустно лежавшие на боках, вернее, стоявшие на одной лыже. Что-то там навертели из подручных средств, вырубленных тут же на берегу, навязали верёвками, пока Рысь, важно шагавший рядом, грозно рычал про: «а случись война — всех бы давно поубивали!». И прибежавший, покрытый снегом и опилками, мастер доложил:

— Изделия к продолжению похода готовы, батюшка-князь!

Мы с Гнатом вытаращились совершенно одинаково сперва на говорившего, а потом на то, что они сделали из павших буераков. Вышло у них оригинально.

— В чём кот замара́н? — удивился Рысь, когда Всеслав случайно вслух произнёс то, что выудил по картинке в моей памяти.

— Не «кот замара́н», а катамаран, — проговорил Чародей, пытаясь придумать, как бы объяснить значение термина, неожиданного для Древней Руси.

— Не, не похож, — со знанием дела прищурился на странную конструкцию Гнат. И, подумав, выдал, — Двоера́к!

Так не суждено было на Руси-матушке появиться катамаранам. Зато народились из случайной аварии и придорожных кустов двоера́ки. Ну а кто бы ещё у такого крёстного народился…

К Витебску подходили без прежней спешки. Все знали, что тут точно не просто заночуем, а ещё и в баньке попаримся-отмоемся, не то, что до этого, пока гнали, как на пожар. Новости о том, что осада с Полоцка снята, узнали ещё в Вышгороде, после Киева, но без подробностей, кроме тех, что все живы-здоровы. Это успокаивало, конечно. Но не сильно. Потому и мчали. Дядька Василь же, тесть Всеславов, первым делом усадил всех за столы, вторым дождался, пока Всеслав хоть полмиски ухи́ одолеет, вскидывая над ней каждый миг вопрошающие глаза. И лишь потом рассказал всё чин чинарём.

Получилось ожидаемо, но всё равно любопытно и невероятно.

Северяне, получив ве́сти о нападении на Руян и рывке Крута к Полоцку на защиту семьи брата Всеслава, наверняка ознакомились с ними внимательно и очень вдумчиво. И с предложениями перейти на осадное положение сами́м, и с обещаниями, что батюшка великий князь вскорости возвратится и всё вы́правит. И заверения в том, что помощи не требуется, вы́стоит стольный град. Но только изучали они эти глубокие мысли уже на полном ходу к Руси.

Сложнее всего было Хагену. Он примчал в Юрьев-Русский первым, на одном из тех самых буераков, что велел отогнать к северным союзникам Всеслав. Витень, изначально крепостной старшина нашего портового города на Рижском взморье, а теперь явно уже генерал-губернатор окрестных земель, забыл все слова, включая неприличные, глядя со стен на летевшую по льду залива процессию.

Во главе мчал привычной уже формы буерак, приближаясь с недопустимой другим транспортным средствам скоростью. Хотя и медленнее, чем мог бы. Потому что за ним на едва ли не сотне толстых канатов мчались воины. На лыжах. Залепленные летевшим из-под полозьев снегом с ног до головы, они, пусть и не очень, но довольно сильно напоминали инеистых великанов из заморских саг.