Задрожал воздух за левым плечом Всеславовым. Тот, певший вместе со всеми, обернулся резко, не прерывая песни. И выдернул вперёд чёрную наложницу, горелую девку, нечаянно взятую на меч в Булгаре. Которая плакала и дрожала, но выводила какие-то пассы над невесть откуда взявшимся большим бу́бном, обтянутым старой истёртой серой исполосованной кожей. На чёрных сверху, светлых снизу пальцах её были надеты какие-то невиданные кольца. Они и те движения, что выводили те пальцы, заставляли бубен петь так, как кожа и дерево не поют. От гула и вибрации шерсть вставала дыбом. И она плакала. Сенаит, не сводившая глаз с Чародея, рыдала в три ручья. Но пела. Без слов, чудом попадая в мотив. Но пела.

Выл-шипел голосом, на живой не похожим вовсе, Гнат Рысь. Гудел страшно, хрипло, Ждан, на правой руке которого, вцепившейся мёртвой хваткой в рукоять секиры, висела плачущая Домна. Резко, отрывисто, как сокол в бескрайнем небе, не пел — кричал Янко-стрелок. Размеренно, тяжко, будто выталкивая завязнувшую насмерть в трясине подводу, тянул Алесь. И плакали все. И текли, пропадая в бороде, слёзы великого князя Полоцкого и Всея Руси Всеслава Брячиславича. И плакал я. Неприкаянная душа в чужом теле, повидавшая столько боли и грязи, сколько мало кому довелось. И плакал весь город. И рыдала вся земля Русская. Принимая и подтверждая принятие страшной, тяжкой, вечной клятвы.

Как лейтмотивы:

https://music.yandex.ru/album/11895717/track/70431380

https://music.yandex.ru/album/38775544/track/144270267

Евдокия Макремволити́сса, вдова императора Константина Десятого Дуки и пока жена императора Романа Диогена, сидела у окна, держа в руках письмо. Свечи мерцали, отбрасывая тени на стены, расписанные картинами из жития святых. Святые и великомученики тускло и без интереса смотрели на женщину, готовившую убийство. Им, наверное, на их веку и не такого довелось повидать.

В дверь постучали условным знаком — дважды, потом трижды и снова дважды.

— Войдите, — произнесла императрица, откладывая и переворачивая лист. Её отец, Евстафий, всегда делал так. Он был вельможей и писателем. Эта его привычка всегда и ото всех скрывать написанное досталась и дочери.

Иоанн Дука вошел бесшумно, как тень. Высокий, худой, даже тощий, кесарь носил на лице монаха глаза и ухмылку ростовщика. Он поклонился императрице формально, без почтения.

— Евдокия.

— Иоанн. — Она не предложила ему сесть. Между ними не было ни родственной любви, ни тем более доверия, только общая цель. — Посольство готово?

— Михаил Пселл выходит послезавтра. С ним двадцать человек. Золото, щедрые дары. — Дука подошел ближе, понизив голос. — И карты. Всё, что просил Всеслав.

— Он не просил. Еще. — Евдокия усмехнулась. — Но попросит. И мы дадим. Вопрос в другом: что от него получим мы?

— Лекарство, исцеление. Зерно в портах и на складах. Мир в перспективе. И престол для твоего сына в первую очередь, — он перечислял, загибая худые длинные узловатые пальцы. — Всеслав признает Михаила законным императором. Роман… — кесарь чуть помедлил, — Роман будет устранен. Тихо. Без крови на площадях и этих его невыносимых вояк на каждом углу.

— Яд, — сказала Евдокия. Не спрашивая, а утверждая.

— Он уже готов. Аконит, смешанный с опиумом. Роман просто заснёт и не проснется. Горожанам скажем, что оспа или лихорадка. Народ поверит. — Дука сел, так и не спросив разрешения. — Но есть условие.

— Какое? — подняла на него тёмные глаза императрица. Пережившая одного императора и готовая к тому, чтобы пережить и второго.

— Михаил, твой сын. Ему всего шестнадцать, он совсем ещё мальчик, Евдокия. Мягкий, добрый, воспитанный на книгах, а не на войне. — Иоанн наклонился вперед. — Он не удержит власть. Не сможет, не выстоит. Ни против Всеслава, ни против сельджуков, ни против своих же военачальников, друзей отчима.

— К чему ты ведешь? — голос матери стал холодным.

— К тому, что ему нужен надёжный, верный регент. Ты. И советник. Я. — Дука не отводил взгляда. — Михаил будет императором на троне, в глазах жителей и соседей. Но править будем мы. Ты — как мать и императрица-мать. Я — как кесарь и великий логофет.

— Ты хочешь власти, — сказала Евдокия, чуть сузив глаза. Но лишь едва заметно, так, что даже старый интриган не обратил на это внимания. Или не подал виду, что обратил. С вельможами империи ни в чём нельзя было быть уверенным в полной мере. Пока они живы. Так часто шутил Роман Диоген. Или не шутил.

— Я хочу, чтобы империя выжила. — кесарь откинулся на спинку кресла. — Роман — воин. Он до сих пор уверен, что одним лишь мечом можно решить всё. Но его меч сгорел в Деултуме, Евдокия, дотла. У нас нет армии, нет кораблей, нет зерна и почти нет денег. Зато есть дипломатия, могущественные союзники и тысяча лет опыта в интригах. Этим мы и победим.

Евдокия молчала, глядя на него. Она знала Иоанна Дуку тридцать лет. Знала, что он — змей, и что верить его словам следовало с очень большой опаской. Но змей хитрый, мудрый, осмотрительный. И даже полезный, пока его интересы совпадают с твоими.

— Гарантии, — твёрдо произнесла она. — Мне нужны гарантии. Для Михаила и себя самой. Что Всеслав не потребует его смерти. Что он станет именно императором, а не заложником, не будет ослеплён и сослан в далёкий монастырь.

— Я думал об этом, Евдокия, — кесарь достал из складок тоги свиток и развернул его на столе. — Династический брак. Михаил женится на дочери Всеслава, и их дети будут наследниками обоих престолов. Русскому колдуну это выгодно — он получает Византию без войны, через внуков.

— А Михаил?

— Михаил получает защиту уже сейчас. Всеслав не тронет отца своих внуков, русские дикари свято чтут родственные узы. — Дука постучал пальцем по свитку, скривившись. — Больше того: мы предложим Всеславу титул. «Император и Самодержец всея Руси». Равный нашему. Два императора, два престола, один союз — и нечего делить.

— А он согласится? — Евдокия склонилась над свитком. Где кроме текста была и миниатюрная карта империи. С границами, существенно отличавшимися от тех, что были сейчас, особенно на севере.

— Он далеко не глупец. Ему не нужна разоренная, вымирающая Византия. Ему нужна стабильная, богатая, управляемая империя, которая будет ему пусть младшим, но партнёром. — Дука свернул свиток, убрав с глаз. — Мы дадим ему проливы, торговлю, военные крепости. Он даст нам лекарство, зерно, и защиту от сельджуков.

Евдокия встала, подошла к окну. Внизу, в садах Влахернского дворца, цвели ранние крокусы. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И цветам было не важно то, что случится с ними и вокруг них сегодня, завтра или через неделю. Им было очень хорошо, просто и спокойно. Их красота недавно расцвела и была свежей, юной и чистой. От этих нежданных мыслей императрице вдруг стало не по себе.

— Хорошо, — проговорила она. — Но с одним условием. Если Всеслав потребует смерти Михаила — сделки не будет. Я не отдам сына даже за империю.

— Он не потребует. — Дука встал, подошел к ней. — Всеслав — стратег. Он мыслит на десятилетия вперед. Мертвый Михаил ему не выгоден. Живой, женатый на его родственнице, управляемый — вот то, что ему нужно.

Он протянул руку. Евдокия посмотрела на неё, потом пожала. Рука кесаря была сухой и холодной, как выброшенная на берег рыба. Или змея.

— Когда выходит посольство? — спросила она.

— Послезавтра на рассвете. Старый Пселл уже собирается. — кесарь криво усмехнулся. — Он недоволен. Говорит, что унизительно ему, признанному византийскому философу, ехать на поклон к какому-то северному князьку, варвару. Но поедет. Он лучше многих понимает: альтернатива — смерть. Его, моя, твоя, Михаила.