«Истину говоришь, друже» — согласился я. Тут не с чем было спорить.

Он усмехнулся.

«Дуки не поняли. Понял император, воин, сапог, как ты говоришь. Поэтому Роман будет жить, а Дуки — нет».

«Ну так собакам собачья смерть».

В зал зашли Рома с Глебом, явно заканчивая какой-то разговор, начатый ранее.

— Княже, — спросил старший, официально, как всегда на людях, — а правда, что ты едешь в Царьград?

— Правда, — сказал Всеслав. — Через месяц где-то отправимся, как Гнатовы там все бабки подобьют.

— Эти могут, — с улыбкой глянул князь Киевский на довольного крёстного, что стоял привычно за Чародеевой спиной. — Возьмешь меня?

Великий князь посмотрел на сына. Высокий, широкоплечий, с фамильными серо-зелёными глазами. Воин и правитель.

— Возьму, как не взять. И тебя, и брата. Да все, думаю, прокатимся. Хоть и трудно будет дядьке Гнату, но, думаю, справится, — ответил отец. — Посмотрим хоть на Царьграл. На то, как рушатся старые империи, на лжи, страхе и обмане выстроенные. И как вырастают новые, на чести, вере и правде.

Всеслав помолчал, чувствуя кожей, что взгляды каждого в зале сошлись на нём. И продолжил медленно, будто внимательно взвешивая каждое слово.

— Запомни, сын: империи строятся не на крови. Но на разуме и справедливости. На том, что ты даешь людям то, чего они не могут получить сами. Лекарство, хлеб, кров, защиту. Мы дали Византии шанс на спасение, и теперь она наша. Но нужно сделать так, чтобы ни мы, ни персы, ни ромеи не начали выяснять через пять, десять, сто лет, кто главнее и богаче. Это трудно, но достижимо. И за это я буду биться всю жизнь, сколько там её не осталось. Чтобы вы, ты, Михаил Дука, Генрих Салий, дети и внуки ваши, не тратили ни времени, ни золота, ни людских жизней на то, чтобы усесться на золотой маковке храма, как галка, и кричать оттуда: я великий, я равен Богам! До той поры, пока не прилетит другая галка. Или камень из пращи, стрела из лука. Или молнией не шарахнет, оставит только горстку пепла. Боги разберутся сами, как у нас заведено. Так же и нам, по образу и подобию Их созданным, потребно самим думать не только о дне сегодняшнем, но и о грядущем, что кажется дальним и несбыточным. Но время, сын, не вода в Двине, которую можно запереть или даже вспять пустить. Будущее наступит непременно. И только от нас зависит то, каким оно будет.

Тишина стояла торжественная, почтительная, как в храме или ночном лесу. И каждый из властителей мира, настоящих или будущих, думал над услышанным. И понимал, что князь-Чародей, князь-оборотень снова был прав. Как и прав был тогда, когда говорил о том, что возможность использовать силу, богатства и знания союза — не только благо. Но и огромная ответственность каждого из них.

— Ну не половину же, бать! — Глеб едва не плакал.

— Почему? — удивился Всеслав. — Ты его солить что ли будешь, золото это? На кой пёс тебе столько?

Вечером ожидался разговор с Генрихом, тот самый, ради которого император проделал такой долгий путь. О том, как будут жить дальше Русь, союзные земли и Священная Римская Германская Империя. А пока детали проговаривали-обкатывали со Ставкой.

— А ну как он войско наймёт да на Русь двинет? — поддержал княжича Ставр, всегда игравший на заседаниях самую пессимистично настроенную брюзгливую скрипку.

— Куда?

— Зачем?

— Где?

Три вопроса слились в один.

«Куда?» с нескрываемым пренебрежением уточнил Рысь. «Зачем?» с искренним удивлением спросил Глеб. «Где?» совершенно спокойно осведомился Всеслав.

За год с небольшим мы потратили довольно много золота и сил на то, чтобы перед германцами эти вопросы не вставали. Поэтому все, абсолютно все дружины, отряды, ватаги и прочие бригады были связаны контрактами и выведены за пределы империи. Некоторые — поближе, просто за рубеж, где сидели в гарнизонах и крепостях, дуя эль и дуясь в кости с хозяевами. Некоторые — подальше, в охрану дальних караванов, в надзор за строительством дорог и каналов, за добычей и транспортировкой руды, соли и угля. А часть особо буйных и непредсказуемых отправили на самый край карты, беречь южные границы Италии и Франции от арабов-сарацин. Так или иначе, главным было то, что нанять войско Генриху было не только не на что, но и негде.

— Маханул ты, дедко, однако, — с издевательским сочувствием поддел старого нетопыря воевода. — Да даже если бабы ихние научатся рожать не через девять лун, а через пять-шесть, нам ближайшие лет пятнадцать можно не беспокоиться.

— Да и потом тоже, — кивнул Всеслав. — Одна беда, прежняя, сохранится: где их потом хоронить, недоношенных? Кстати, что там послы византийские?

— Всё, как условились. — Гнат сделал собранное лицо. — Их куда послали, они туда и идут. В каждом городе и веси подвергаясь абс… обосс… Отче, как там?

— Оскорблению и остракизму, — довольно прогудел патриарх в ответ на жалобное и беспомощное Гнатово «как там?».

— Вот! Шуршат себе потихоньку, в соплях с головы до ног. Я там передал дальше, чтоб получше целились, а то возницы и даже, кажется, кони отказывались дерьмо это тянуть. Задорно народ к делу подошёл, с душой: горшки поганые, вёдра помойные заранее готовят, ждут — нас с Олешья так не ждали!

Посмеялись, представив триумфальное возвращение высоких послов в Византию. Далеко им оплёванными да замаранными ехать, все, почитай, бани-термы их на нашем берегу Русского моря в щебёнку да мраморную крошку до самого Деултума превратились. Которые, кстати, отлично пошли на отсыпку, отмостку и прочие дорожные работы.

— Так на кой тебе столько золота, Глеб? Или я чего не знаю? — отсмеявшись, вернулся к первому вопросу Всеслав.

— Через дядю Хару с теми, жёлтыми, из страны Сун, договариваемся, бать. Надо их шёлк поставлять к нам так же, как они от нас янтарь вывозят. А они, черти хитрые, мену не дают! — зачастил сын.

— А ты, поди, вес на вес меняться предлагал? Пуд янтаря на пуд шёлку? Ясное дело, не дадут — усмехнулся Чародей.

— Ну нет, там другой расчёт был, — улыбнулся и княжич. — Но вот за золото худо-бедно готовы давать ткани. За железо наше новое, которое сталью зовётся, а особливо за ту, новую, блестящую, какая ржавчины не боится. Ты же сам сказал, что готовые ножи, мечи да топоры продавать можно, а в слитках нельзя.

— Верно, так и сказал. Слитками — только союзникам. Остальные пусть нам благосостояние растят, а не мы им. А шёлк-то и впрямь нужен, прав ты, — он потёр ногтем большого пальца шрам над правой бровью. — Вот что. Если четыре десятых мы вернём, а остальное сохраним — хватит тебе?

Взгляд Глебки чуть рассеялся, как всегда бывало, когда у него в голове будто бы щёлканье и хруст от невидимых счётов поднимались. Но уже совсем скоро он потряс головой, сгоняя учёную сосредоточенность:

— Хватит, бать! Я ещё у булгар казанских зерном расторговался заранее, пока лёд на Волге не сошёл. Десяток двоераков ушёл уже, как вернётся — можно будет к золоту тому добавить. Там, на западе, хоть и получше, чем у ромеев, но тоже особо не разгуляешься насчёт кормёжки-то.

— Ага, и кто бы это только надоумил фризов по старой памяти всё зерно у немцев едва ли не на корню скупить? — сделал круглые глаза Всеслав.

Посмеялись снова, вспомнив те самые три пути, какими обещал княжич «встроить» повинившихся и рассчитавшихся сполна торгашей Нижних Земель в наши торговые дела. Вышло очень хорошо. Всем, кроме Генриха. Ну тогда кто ж знал, что он вон аж как уважит, сам лично мириться приедет?

— Добро́, тогда четыре десятых. Придумайте с дядьками Гнатом и Алесем, как такую прорву золота обратно вернуть. Это ж пуп надорвать, зря столько награбили! — шутливо погрозил пальцем Рыси Всеслав.

— Не вели казнить! — рявкнул тот по-военному, вытаращив честные глаза.