Наконец великий князь отложил письмо.

— Роман Диоген предлагает мне всё, — сказал он. — Земли, золото, проливы, торговлю. И своих врагов. Клан Дук.

Патриарх проговорил негромко несколько слов, от которых доместик едва не забыл про предупреждения об опасности резких движений за этим столом. Воевода чуть изогнул бровь, и отец Иван перевёл на русский:

— «Кто в казну засунул руки? Это Дуки, это Жуки». Присловье такое у них за морем, давнишнее. Вот такая про них слава дома ходит, несколько поколений уж.

— Он готов обречь на гибель собственную жену, лишь бы остаться императором? — ровно спросил великий князь.

— Нет, — сказал Вриенний, похолодев внутри. — Он готов отдать на твой суд предателя. И отдать тебе империю взамен на здоровье людей.

— Почему я должен ему верить? — Всеслав посмотрел на доместика. — Вдруг это ловушка или очередная хитрость? Может, он заманивает меня, чтобы потом ударить.

— Великий князь, — Вриенний склонил голову, — у нас нет сил для удара. У нас нет армии, нет кораблей и нет денег. Наши города вымирают от оспы. Мы проиграли, и Роман это понимает. Он готов капитулировать. Но не перед Дуками. Перед тобой.

— Дуки тоже будут торговаться, — сказал Всеслав. — Ждём и их. Говорят, сам Михаил Пселл едет. Философ — куда деваться. Старый лис.

— Они предложат тебе то же самое, — Никифор очень старался не играть в убедительность. Он отчётливо понял, что с этими играть нельзя. — Но они лгут. Дуки — змеи. Они пообещают всё, подпишут любые договоры. А потом нарушат. Потому что для них главное — власть. Не империя, не люди. Власть, личная.

— А Роман — другой? — усмехнулся князь-оборотень.

— Роман — воин. Он держит слово. — доместик посмотрел ему в глаза. И после — во все такие же, серо-зелёные за этим столом. Даже те, что были едва видны из-под него, в Рогволдовы. — Он проиграл. Он это признаёт. Если ты решишь оставить его императором, под твоим контролем, под протекторатом, будет так. Назначишь его военачальником — станет им. Уедет охранять границы Византии там, докуда птицы-то не всегда долетают. Но править будут не Дуки.

Всеслав молчал, глядя на посланника.

— Что он предлагает взамен? — спросил он наконец.

— Всё, что в письме. А помимо того… — Вриенний осторожно, медленно достал второй свиток, — список. Имена всех заговорщиков. Их богатства и тайны. Роман отдает тебе всех Дук. Живыми. И ты сам решишь, что с ними делать.

Всеслав взял свиток, пробежал глазами.

— Евдокия, императрица. Его жена. — Князь поднял глаза. — Он правда готов отдать и её?

— Она готовила его убийство, — отвёл взгляд старый воин. — Передала яд через виночерпия. Роман узнал. Он не простит.

Всеслав сложил свиток, отложил левее.

— Хорошо, — сказал он. — Я выслушаю Дук через неделю, когда доберётся их посольство.

— Всеслав… — Никифор поднял голову, и голос его стал глуше. — Роман просит одного. Лекарства. Там люди умирают. Каждый день — сотни. Если ты дашь лекарство сейчас, Роман докажет народу, что он спас империю, договорившись с тобой. Это укрепит его власть.

Всеслав посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы всё-таки хитры, ромеи. Но правы. — Он повернулся к сыну. — Глеб, надо отправлять привитых из Полоцка-Задунайского и от иберийцев. Пусть начинают работать.

И продолжил, повернувшись к воину-дипломату.

— Придумай, как составить послание Роману, чтобы он понял и принял его, чтобы был уверен в том, что писано оно твоей рукой и по доброй воле. Оно окажется в вашем Большом дворце дней через пять-шесть. Ещё неделя уйдёт там у вас на всякую эту сутолоку и беготню с пергаментами. На десятый день, начиная с этого, границы империи пересекут мои люди с лекарством и знаниями о том, как избежать распространения эпидемии, — Чародей говорил невероятные вещи так, что сомневаться в них не выходило при всём желании. Пять дней до Константинополя…

— Передашь Роману: я принимаю предложение. Но с условиями. Первое: Дуки будут преданы публичному суду за измену. Второе: Роман остается императором, Михаил станет соправителем, кесарем. Ему шестнадцать — пусть учится править под присмотром воина.

— Почему Михаил? — удивился доместик. — Он же сын Евдокии, Дуки и его родня.

— Потому что лишней крови не хочу. Пусть эти ваши Дуки сами между собой грызутся, если им так охота. Но народ, зная, что кесарь империи по-прежнему из их династии, не пойдёт за ними. И против воинов Романа тоже не пойдёт. Я уверяю тебя, заботы найдутся для всех и каждого. А для тех, кто будет против — найдутся ды́ба, суд и плаха.

— Ловко придумано, — помолчав, проговорил Никифор.

— Спасибо, я знаю, — впервые улыбнулся Всеслав. — Ты бы поразился, узнав, сколько времени и какие умы бились над этой задачей.

За спиной его расплылся в улыбке воевода. И посланник императора понял, что зря вчера грешил на патриарха. Людоедом в этой стае был не он. Или не только он.

Всеслав протянул руку через стол. Вриенний пожал — крепко, по-воински.

— Роман поступил правильно, выбрав честь и жизни людей, а не власть и золото. За это я его уважаю, это по-нашему. И поэтому я помогу. — Всеслав отпустил руку.

— Ты решил? — спросила Дарёна тихо. Юрка только-только перестал хныкать и возиться в люльке.

— Решил, радость моя, — ответил Всеслав. — Пусть Роман будет императором. Дуки — в монастырях. Или в могилах. Михаил — соправителем. Византия — мирной и союзной.

— А второе посольство, третье?

— Выгоню, — Чародей усмехнулся. — С позором. Пусть знают, что на Руси не торгуются с предателями и изменниками. И ищут дураков в другом месте. Или в зеркале.

Жена обняла его за плечи.

— Ты строишь что-то большое, сокол ясный — сказала она. — Больше, чем Русь и Византия.

— Мир, Дара-Дарёна. Мы строим мир. Где не будет войн, хотя бы некоторое время, потому что власть будет у тех, у кого достанет ума понять, что воевать глупо и очень накладно. Особенно с нами. Зато будут общие законы, торговля и дороги. Где люди не будут умирать от множества болезней, потому что будут вакцины. Где императоры перестанут убивать целые народы для того, чтобы выяснить, кто же из них сильнее и богаче. — Он обнял жену крепче. — Я построю этот мир, даже если мне придется окончательно доломать старый.

Она поцеловала его в щеку.

— Я верю, милый мой. — сказала она. И вдруг хихикнула совсем по-девчоночьи, — Ты помнишь глаза Никифора, когда он увидел во дворе Генриха с клюшкой?

— Помню, конечно. Такое поди забудь! Тайный посланник одной империи напоролся на целого императора другой. На дворе у тестя какого-то дикого князя диких русов, — хмыкнул Чародей довольно.

— Не какого-то, а самого мудрого, доброго, смелого, честного… и любимого, — раздался шепот в темноте.

А я опять оказался на коньке крыши. На этот раз Витебского терема воеводы Василя.

Он видел вблизи лихозубов, и не раз. Видел ромеев, булгар и половцев в ассортименте, ещё до того, как после тех двух чудесных спасений на Почайне мы с ними перестали убивать друг дружку. Можно было утверждать со всей уверенностью: великокняжеский воевода Гнат по прозванию Рысь не боялся никого, ни живых, ни мёртвых. Но к такому ни его, ни нас с Вратиславом жизнь не готовила.

Два воеводы, два Рыси смотрели друг на друга не моргая. И по тому, как скользнула к чересседельной суме́ рука одного из них, того, кто был с нашей стороны этой судьбоносной встречи, неожиданный излишек-перебор должен был пропа́сть вот-вот.

— Замерли оба! — рыкнул Чародей. Глядя на Гнатку, потому что за чешского короля переживал меньше. Тот уже перестал поскуливать и только судорожно, рывками втягивал в себя морозный воздух.

— Это чего за бесовство, княже⁈ — ровно с той же самой интонацией прорычал в ответ воевода.

— Это мы сейчас узнаем, если ты руку от ножей уберёшь и послушаешь меня, как велит твоя клятва!