Родной город на следующий день встречал князя с дружиной, привычно высыпав за стены почти в полном составе. С высоты, с тех самых стен и башен, которых стало не в два ли раза больше, орали стражники, которым пост оставлять не велел долг и старши́ны. Буераки по широкому и чистому Двинскому руслу, укрытому толстым льдом, ехали медленно, хрустя и скрипя стопорами позади, мешавшими набирать ненужную сейчас скорость. Размеренно шли, чтоб успел люд честной выстроиться ладом на берегу, подготовиться ко встрече. Высокий помост, вроде того, на каком встречали их не так давно из похода заморского, был украшен лентами и еловыми лапами.

«По весне же?» — удивился Всеслав, услышав-почуяв в моей памяти моё сравнение с Новым годом.

«У нас первого января праздновали, в начале сту́деня-про́синца» — ответил я, найдя нужные определения в его воспоминаниях. Где год наступал в марте, когда Солнце и тепло побеждали в очередной раз Мару-Марьяну и Карачуна-Мороза, отправляя их на отдых до следующей зимы.

Когда «штабные» буераки замерли возле помоста, вкатив накатом по пологому подъёму взвоза, в Святой Софии Полоцкой зазвонили колокола. И тут же подключились к ним какие-то новые, каких доселе не слышали те, кто ушёл с Чародеем на восток. Народ в саночках озирался, ища источники звука. И находя. На высоких белых колоколенках выселок, что за Полотой, что здесь, с восточной стороны, что за рекой, на южном берегу, пели на разные голоса новые бронзовые символы веры и единства. Те, что собирали народ что на сечу, что на праздник. А фоном к ним звучали удары по дубовым би́лам — здоровенным плахам морёного дуба, висевшим на древних дерева́х в лесах по окру́ге. Этими звуками собирались к великим деревьям наши предки сотни и тысячи лет тому назад, когда бронзовых колоколов и духу не было. И это было потрясающе. Звонкий «Новгородский Язык» задавал тон, густо и как-то значительно, весомо. Его поддерживали малые колокольцы Софии. А уже им вторили с четырёх сторон новые и несказанно старые голоса. Певшие ту же самую песнь приветствия и возвращения, которая звучала одновременно и весело и торжественно, как никогда прежде. В толпе появились улыбки.

Всеслав поднялся во весь рост, стянул шапку и поклонился сперва городу перед ним, а после и на оставшиеся стороны. То же самое действие повторили все его воины, почти синхронно, пусть и с некоторой задержкой. Народ загомонил восторженно. Вернувшаяся рать слушалась великого князя, как пальцы на руке. Это и впрямь восхищало людей к такому непривычных, или привычных чуть меньше наших. По крайней мере, на лицах многих нарядных встречавших на помосте были заметны удивление и уважение.

— Здрав будь, Полоцк-град! Вернулся я, — начал Всеслав.

Он положил правую руку на рукоять меча, развёл плечи и говорил неторопливо, весомо. А шапку надел обратно — ветерок над берегом был приличный, с реки как раз, чтоб тем, кто выше стоял, лучше слышно было. Как по заказу. Только уши щипать сразу начинало, морозец был ощутимый.

— Со мною рать моя, дружина верная, домой возвратилась. Были мы в краю восточном, в стране Булгарии. Нету больше Булгарии-страны. Зато есть русский град Казань Великая, в том краю русском наиглавнейший.

Толпа начинала гомонить всё оживлённее. Вряд ли новости не успели добраться, конечно. И, скорее всего, граница союза, сдвинувшаяся направо после визита княжича Романа Всеславича, уже стала красной лентой на карте-стенгазете, а не зелёной, какой была отмечена изначально. То есть показывала на то, что союзные земли стали нашими. И это наверняка уже было обсуждено несколько раз, и не только в Полоцке. Но слушать лаконичный доклад от Всеслава от этого не становилось менее интересным.

— После на юг отправились, куда, как сказал Сырчан Шаруканович, сын друга и брата моего, великого хана Великой Степи, должны были приехать послы от далёкой страны Персии, что на восток ещё дальше лежит. На подходе ко граду Олешью, порту нашему южному в устье Днепровском, напали на нас бесы лихозубые, тайно, подло, как умеют они.

Шум приобрёл угрожающий оттенок. Здесь этих тварей с некоторых пор ненавидели люто, всей душой. Когда своими глазами видели, как ладились подлые детишек малых убить на глазах у родителей да родичей.

— Дюжину воев справных не уберёг я, люди добрые. Прибрал Бог их, сразу же одесную от себя поставив, и в том сомнений нет и быть не может. Каждый тот ратник сотни стоил. Виру с ворога я взял, как Правда наша велит.

Голос Чародея стал ниже и глуше. А, соединившись с моим, зазвучал и вовсе тревожно для слушателей.

— Только вот не стали мы с ратниками виру ту золотом да товаром разным принимать. Приняли кровью да жизнями вражьего воинства. Вышли в ночь глухую, лютую, вьюжную, наши саночки ко трём городам повдоль северного берега моря Русского.

Пауза была долгой. Но народ молчал, понимая, что за ней будет что-то явно очень важное, произнесённое этим завораживающим и пугающим «сдвоенным» голосом.

— Нет больше там городов ромейских. Нет и воинов в них. Нет кораблей великих, вроде тех, что тогда на наши по пути с Полоцка-Задунайского домой напасть ладились. А есть там земля чёрная, с какой дюжине гроз-дождей золу да пепел не смыть. Есть курганы высокие, где всё, что от силы вражьей осталось, в земле нашей лежит. Есть ряд-договор, что с восточным соседом, с Персией, заключили мы, о вечном мире и дружбе. А за морем лежит держава ромейская, да не так лежит, а дрожмя́ дрожит! Напустилась на них оспа чёрная, выпал прежде им непогожий год, а теперь пришли наши ратники. И дрожит Царьград пуще прежнего, да на Русь глядеть зарекается. И так будет впредь с каждым ворогом!

Последняя фраза раскатилась над белыми полями, рекой, разгорячённой толпой, грянувшей в ответ: «Любо!».

— Прости, честной град-Полоцк, что не всех сынов твоих уберёг я. Винюсь тебе в том, не таясь и душой не кривя, как и заведено. Коли дашь от ворот поворот мне — приму волю твою!

Народ поднял вой, где сперва ничего не разобрать было, а после, будто по мановению незримого дирижёра, крики превратились в общее скандирование:

— ВСЕ-СЛАВ! ВСЕ-СЛАВ!!!

Дав толпе поорать вдоволь, на помосте от общего ряда встречавших выступили вперёд две фигуры. Отец Иван с Буривоем.

— Про восточный край мы наслышаны, принесли о том вести те, кто стоял там с тобой, княже. Супротив тысяч булгар вышла рать твоя, да ни одной души русской не сгинуло! Великое чудо Господь явил, помогли Боги Старые! — голос патриарха полетел над головами ничуть не слабее недавнего колокольного перезвона.

— Сберегли Они ратников, — вступил Буривой. И его хрипловатый рык не был слабее и звучал ритмично, звонко, как те дубовые би́ла. — А в том бою, что Олешье видело, всей рати суждено погибнуть было. Со всего мира, почитай, подтянулись твари змеезубые, недобитые! Но и тут, видать, Боги уберегли. Спас Господь!

Мне было странно слышать слова волхва о Белом Боге, и патриарха Всея Руси — о Богах Старых. Но у Всеслава, и, кажется, у любого из тех, кто стоял сейчас на берегу Двины под стенами Полоцка, это никаких вопросов не вызывало. Это было удивительно. Но было именно так. Здесь, людям этого времени, наверное, гораздо проще было принимать новое на веру, особенно если так советовали в один голос той веры главные столпы. И не было в простом народе ни желания, ни стремления, ни умения подвергать их советы сомнению и прочим критическим мышлениям.

— Про поход на юг пока вестей не было. Никак и впрямь твои саночки крылатые, княже, быстрее птиц небесных летают? Долго ли от Олешья сюда шли? — уточнил патриарх.

— Четыре полных дня, отец Иван, — ответил великий князь совершенно честно. Понимая, что просто так ни один из этих корифеев в подобной ситуации лишнего слова не скажет. И пояснил на всякий случай, — Могли вчера поздним вечером вернуться, да решили, что не дело это — народ по темноте да морозу гонять. И сами, правду молвить, стоми́лись походом. Заночевали у дядьки Василя в Витебске, а утром с Солнышком домой двинулись.