Утро следующего дня я встречал на коньке княжьего терема. Глядя за белыми столбами дыма, что держали над Полоцком только начинавшее светлеть небо. Расходившимися в вышине, окрашиваясь в золото и пурпур. Будто это одетые в латинские или ромейские доспехи Ждановы разгоняли тьму над Русью.

От Софии доносились перестуки топоро́в-мо́лотов, негромкие по утреннему времени песни Кондратовых мастеров, что завершали приготовления к митингу-концерту, который мы вчера коротко обсудили со Ставкой. Среди прочих новостей, вроде тех, как хорошо и цепко устроились на новых местах многочисленные родичи Абрамки, энергичные и неуёмные. Некоторых и впрямь приходилось унимать Лютовым — не верили носатые в то, что в союзных землях русы, а в особенности те из них, кого величали нетопырями, и впрямь знали обо всём и всё. Вообще всё. Но когда хмурые вои приходили в дома, проникая за высокие заборы и закрытые на засовы двери, садились за столы и доносили несколькими скупыми фразами волю великого князя — начинали проникаться. И переставали совать любопытные носы и загребущие руки туда, куда было прямо и честно запрещено с самого начала. У каждого из старейшин на видном месте дома, рядом со святыми свитками, покрытыми древним крючковатым письмом, хранились грамотки от Чародея. И там были разрешения, предписания и запреты. К чести иудеев, они довольно быстро поняли, что играть на этой земле можно было только по тем правилам, что передал им её хозяин. Нарушая же их, сыграть выходило только в одном направлении. Вниз, под землю.

У Генриха и впрямь выходило всё очень печально, ещё «кислее», чем было задумано. Кто бы мог подумать, что нежданные требования кредиторов из Венеции и стран Магриба смогут так сильно повлиять на мир и благосостояние западной Европы? Ну, мы со Всеславом могли. Мы и подумали. А вот папе Григорию и императору Генриху пришлось думать о том, как выйти из сложившейся ситуации, в которую мы их и уложили, с наименьшими потерями. Первый уже не грезил походами на Святую Землю и возвращении святынь, о попрании богомерзких сарацин. Потому что «торчал» им, богомерзким, неприлично много золота. Второй был вынужден отказаться от планов по возвращению под руку империи всяких славянских смутьянов, вроде чехов, моравов, пруссов, поморян и ляхов. Потому что для тех планов нужно было, как известно, золото, золото и ещё раз золото. А у Священной Римской Германской империи его и один-то раз не было, не то, что три.

Раскинувшаяся по рекам и полям сеть дальней связи посредством скорых буераков доставляла известия быстрее, чем об этом можно было мечтать. А с учётом доклада возниц-водителей о нашем спешном походе, обещала вот-вот стать ещё оперативнее. Вскоре должны были появиться от Кондратовых и грузовые «двоераки»-катамараны, на которых до самого ледохода можно было бы быстро перевозить гораздо больше грузов. Наша торговля, наши и союзные вооружение и ратные силы позволяли вполне уверенно рассчитывать на то, что проблемами Рима и Аахена, как и Царьграда, мы в этом году вполне сможем воспользоваться в свою пользу. По лицам советников было понятно, что они не могли доселе и близко подумать ни о чём подобном. А теперь вот приходилось. И не просто думать, а составлять и реализовывать планы и схемы операций. И Богам было угодно сделать так, чтобы все те, кому подобные задумки и решения были под силу, оказались в одном городе и даже за одним столом.

Оставив тот самый стол и гудевших над ним шмелями стариков, к которым присоединились и Третьяк, и Шило, и даже Абрам с Абдуллой, под руководством-председательством бледного, но собранного Глеба, Всеслав ушёл к жене. Где мы успели узнать ещё несколько важных новостей, о которых занятые внешней и внутренней политикой присяжные заседатели Ставки не ведали. О том, что Сенаит оказалась ещё загадочнее, чем казалось нам со Всеславом вначале. О том, что наставник Кузьма на Красную Горку собирался жениться. И о том, что княгине-матушке пришлось вмешаться даже в вопросы промышленности, в каких она не смыслила ровным счётом ничего. Но вышло удачно.

За время перехода от Казани до Полоцка чёрная наложница бывшего эмира бывшей Волжской Булгарии худо-бедно освоила несколько десятков русских слов, поэтому по прибытии доложилась высшему руководству в лице Дарёны вполне уверенно и понятно. А потом едва не началась суета. Про её познания в учёных трудах взахлёб поведал старый Абдулла. И «горелую» едва натрое не порвали отец Иван, Буривой и, неожиданно, Абрам. Который, что выяснилось ещё неожиданнее, оказался как-то заочно знаком через каких-то далёких третьих людей с наставником из Булгарского медресе. Матушке-княгине пришлось прибегнуть к непопулярным и нелюбимым ею методам. Но вполне действенным, надо признать. От той истерики, что закатила на ровном месте воеводина дочь, деды́ вылетели из терема в положении «полулёжа назад». А когда перестали креститься-молиться каждый своим Богам, отправились прямиком в корчму, налаживать кардиограммы и горизонтальные связи в научных и идеологических кругах. Волшебным образом успокоившаяся Дарёна кликнула Одарку, которая знала по-ромейски, и разговорилась с Сенаит уже предметнее. А потом они все втроём, подобрав подолы, рванули в лазарет, к Домне. Леся, завидев рысившую матушку-княгиню, не знала, чего и подумать. Не знала и после, когда чёрная как сажа девка, сверкая глазами, ощупывала замершую зав столовой, заглядывая за оттянутые нижние веки точно так же, как давеча батюшка-князь. А потом извлекла откуда-то из-за пазухи золотую коробочку малую, открыла с напевными словами на незнакомом языке и достала из неё что-то, похожее не то на каштаны, не то на какие-то «говёшки сушёные», как смущённо рассказывала княгиня.

Удивление не думало заканчиваться. Чёрная девка испросила у Люта нож. И тот, поразив, кажется, себя самого́, выдал. Да вежливо, с поклоном. Сенаит искрошила два кругляша едва ли не в пыль, не переставая напевать что-то такое, от чего у баб и девок аж мурашки побежали под рубахами. По её просьбе Одарка принесла две корчажки малых тёплого молока, в котором чёрная жемчужина размешала получившийся порошок. И велела позвать сердечного друга, потому как питьё лекарское принимать нужно было им обоим, чтобы любовь людская колдовскому снадобью помогла. Так, дескать, вернее выйдет. Тут уж себя саму́, как и всех остальных, впрочем, удивила и Домна. Попросив Люта кликнуть Ждана. Который прибежал, как на пожар, тут же, едва не уронив дверь в палату. Вместе со стеной.

Снадобье они пили три дня. Сенаит рассказала Дарёне и Лесе, что кругляши те звались мохилхи́н или гифенскими орехами, и что лучше лекарства в мире ей известно не было. А через седмицу подтвердила то же самое сиявшая от счастья Домна.

С промышленностью вышло гораздо проще.

Двойняшки-сёстры, жёны наших Свена и Фомы, первых металлурга и слесаря-инструментальщика, опять взъелись на своих «непутёвых» мужиков за то, что те, мол, снова принялись ли́шку времени возле печей да станков своих бесовских проводить. Об этом Одарка узнала от девок из «заводской столовой», которым скандальные киевские бабы житья не давали, подозревая во всяком непотребстве. Ну не могло же быть такого, чтоб мужики на работе работой занимались⁈ Значит — что? Значит, изменщицы подлые завелись! Ну а как же иначе?

И вновь пришлось матушке-княгине пользоваться теми самыми методами. Отхлестав звонких баб по румяным пухлым щекам, враз ставшим ещё более румяными, оттаскав их обеих от всей широкой великокнягининой души за патлы, отлаяв такими словами, что и Лют, кажется, засмущался и оробел, Дарёна вскинула вверх правую руку, сжала кулак и крутанула пару раз запястьем, от чего звякнул на нём подарённый мужем, соколом ясным, браслетик. Тем же жестом собирал, бывало, воев и сам Чародей. Вскинула гордо голову и прошествовала с прямой спиной прочь от Ковалёвой слободы к терему, в сопровождении точно так же задравших носы́ Леси, Одарки и продолжавшей пугать всех местных чёрной Сенаит. Лют повторил жест матушки-княгини, шепча: «Во дают бабы!», и поспешил следом. То же самое вполголоса говорили друг другу и его нетопыри, появлявшиеся в неожиданных местах.