— Это кто? — больше жестами, чем словами уточнил в первый раз Никифор у караванщика. Поразившего доместика ещё возле Одессоса, когда подошедший торговец предложил помощь в сопровождении посольства. Бесплатно. Волею великого князя Всеслава Чародея.

— Княжьи люди. Нетопыри. Слово и дело Всеславовы несут, знать. Им на пути стоять — проще сразу удавиться, — неторопливо ответил купец. Чуть поклонился вслед давно умчавшим саночкам и пошёл вытягивать свой караван из сугробов. Шагнул за ним и Никифор. Поглядывая на работных и ратных людей. Которые совершенно точно не боялись ни его с его и Романовым посольством, ни тех, кто летал от края до края белой Руси. Боялись они, кажется, только того, чтобы помешать ненароком тем самым княжьим людям.

Тот экран, сделанный из дерева, увиденный первым, удивил едва ли не сильнее самоходных парусных саней-буераков. Доместик изучал стратегию и тактику, историю и географию. Ни на одной из виденных ранее карт не видел он столь чётких и ясных линий рек и морей, отметок, обозначающих, видимо, численность городов и что-то ещё. С одной стороны — секретные сведения на виду у любого зеваки, прохожего, торговца. С другой — демонстрация того, что русы этого не скрывают и не таят. Цифры возле Киева, Полоцка или Новгорода, конечно, не поражали. В сравнении с Константинополем или, к примеру, Фессалониками население Руси было мало́. Но простор! Границы, что ярко-красные, русские, что зелёные, союзные, раскинувшиеся по всему ведомому миру, поражали. Зе́мли Византии, те, что остались после норманнов и сельджуков, помещались на этой схеме от Хероснеса до Киева. Вернее, от Корсуни, как теперь называли оставленный ромейскими воинами город. Никифор ещё в Олешье замер возле такого экрана, как громом поражённый. Рассматривая во все глаза невероятное пространство от каких-то огромных островов на западе, до исполинских гор на востоке. За которыми виднелись горы ещё выше. Но там пока не было ни красных, ни зелёных границ. Пока не было…

Задержался доместик и здесь. Ловя себя на неожиданной, непривычной и от этого очень неприятной мысли о том, что не удивился бы, увидев новые названия и гораздо южнее Корсуни и Корчева-Керчи. Начертанные славянским письмом. Под знаком этого страшного Чародея, что мимоходом, невзначай как бы, устроил в империи поочерёдно голод, эпидемии и вызванные ими бунты среди мирного населения.

— Гости из Византии? — сказал кто-то по-гречески, с сильным акцентом, но понятно и чисто. — Добро пожаловать.

Говорившим оказался высокий и крепкий старик с длинной седой бородой. В руке у него был посох, с какими ходили первоиерархи Святой Церкви, а на голове белый клобук, шитый золотом. Вокруг старца стояли шесть воинов. В том, что это не торговцы и не скотоводы, сомнений не было. Эти даже на охотников и мясников не походили. Хоть что-то общее и прослеживалось.

Вриенний повернулся, присмотрелся неторопливо, поклонился с вежливостью гостя в чужом доме.

— Никифор Вриенний, доместик схол Византийской империи. Веду посольство к великому князю Всеславу.

— Знаю, — старик усмехнулся. — Вчера вас ждали, думали — на финал успеете. Всеслав ждёт. Но не в Полоцке — здесь. Решил заодно и день рождения тестя отметить. Семья, знаете ли, — дело святое.

Он хлопнул Вриенния по плечу — так, что доместик чуть не пошатнулся.

— Я — отец Иоанн, Иван по-нашему. Милостью Божией патриарх града Полоцка и Всея Руси. По просьбе великого князя направлен встретить ваше посольство, узнать о цели прибытия, о составе. И развлечь вас беседой и ответами на вопросы о здешних нравах, которых у вас за эти неполных четыре седмицы явно накопилось с избытком.

Никифор удержался, чтобы не потереть ладонью место, по которому в дружеском приветствии хлопнул ладонью патриарх. И словно добавил чуть отрешённо в копилку впечатлений этого путешествия: они знают о продолжительности похода. Они ждали и были готовы на всём протяжении пути. И их патриарх голой рукой бьёт, как не каждый конь нисейской породы может лягнуть. Даже представлять не хотелось, что произошло бы, реши этот святой отец приложиться покрепче. И не в плечо, а, к примеру, в ухо или в скулу.

— Мы благодарим Господа нашего за то, что на чужой земле направил Он к нам навстречу святого пастыря, о святейший, — выручил Фома, пресвитер, священник при отрядах доместика.

Он занимал этот пост уже очень давно, славился тем, что при захвате вражьих городов удачно «забывал» все заповеди до единой, а после очень успешно отпускал грехи воинам, возвращая их в строй так же уверенно, как жбан пива или амфора лучшего вина. Сейчас же на лице его, серьёзном до крайней степени, даже знающему человеку не удалось бы прочитать ничего, кроме сказанного вслух. И то, как он, старый бандит, прости Господи, приложился ко длани патриарха русов, говорило само за себя. Как и дрогнувшая еле заметно под бородой щека самого архипастыря.

— Я рад встрече с тобой, отец Иван, — выговорил-таки Никифор. И тоже приложился к деснице святого старца. Отметив, что, судя по характерным отметинам на ней, этот старец стал святым очень не сразу.

— Ты и твои люди проделали долгий путь, доместик. Я провожу вас в баню, это здешние термы. Не обещаю роскоши и привычного жителю Константинополя размаха, но помыться-побриться и привести себя в порядок можно вполне. А ещё отогреться. Зима в этом году затянулась… — что-то в лице патриарха говорило о том, что отказываться не стоило. Каменные лица его сопровождавших не говорили ничего. Но это тревожило ещё сильнее. Обидно было бы проделать тот путь, о котором говорил святой отец, и умереть в самом его…

— А что за финал, о котором ты говорил, отче? — поинтересовался Никифор.

— О, вы ж не знаете! Ледня́ же, новый вид спорта, великий князь измыслил. Что-то сродни бегу, борьбе и стрельбе, но только с палками и на льду, — непритворно, кажется, воодушевился старик. — Ещё совсем недавно сражались три-четыре отряда: Киевский, древлянский да наш, Полоцкий. После вступили черниговцы и переяславцы. В этом чемпионате принимали участие отряды от шведов, чехов, ляхов, норвегов, венгров и датчан! И не только!

Видно было, что на эту тему отец Иван был готов говорить долго. И, кажется, говорить правдиво. Хотя то, что в непонятных пока соревнованиях, вроде бега по льду с палками, участвовали гости из стран, настолько далёких, верилось с трудом.

— Проходите, дорогие гости. Го́ловы берегите, тут низковато. И темновато, — гудел впереди патриарх, пробираясь боком в низкую дверь.

Ромеи шли следом за Никифором. Тот шёл за старцем, скинувшим тяжёлую верхнюю одежду и оставшимся в белом одеянии, как Эней за Хароном. Надеясь на то, что там, в конце пути, не встретят Цербер с Аидом. И не ошибся.

За очередной низкой дверью обнаружился светлый зал со столом, накрытым так, что голод напомнил о себе всем спутникам доместика. Так, что это стало слышно. Патриарх едва уловимо хмыкнул. Великая и непобедимая Восточная Римская Империя прислала к нищим дикарям великое посольство из недокормышей.

— Здесь лёгкие закуски перед тем, как мы отправимся к горячей воде и па́ру, друзья мои, — повёл руками отец Иван.

Ромеи, не привыкшие считать запечённых целиком поросят и рыбин длиной больше человеческого роста лёгкими закусками, брали пример с Никифора и старались не подавать виду, что удивлены. Получалось так себе. Но на этом сюрпризы не закончились.

Облачившись в белую ткань, обернув её наподобие привычной гостям тоги, патриарх прошествовал дальше. Там, за очередными дверями, был зал, отделанный серовато-белым камнем, похожим на мрамор, но только без единой прожилки. И он, кажется, светился изнутри. Дышалось там так, что даже кашлявший всю вторую половину пути Фома расправил широкие плечи и задышал, будто только что родился или вынырнул из-под воды, где провёл довольно много времени.