— Да что ж ты блажишь-то, бесова душа! Чуть сердце не зашлось! Один золотом швыряется, как метель снегом, без счёту, второй орёт над ухом, с ума с вами сойдёшь! — недовольно затянул Ставр.

— И не говори, дедко. Философа того из Царьграда помнишь? Уж на что важный да надменный приехал. А уехал с улыбкой до ушей. Только вот хныкать начинает, после того, как под себя сходит, да потом ему зябко на ветру сделается, — каким-то удивительно нежным тоном сообщил Рысь.

— Ладно, посмеялись — и будет. Когда кто по домам собирается? — вернул разговор в серьёзное русло великий князь.

— Руяне уже второй день копытом бьют, давно бы сорвались, да только у Крута разговор к тебе, — подобрался Гнат. — Серьёзный, думаю. Про горелую нашу.

— А с ней-то какие дела у него? — оторопел Всеслав. — Он и видал-то её, почитай, пару раз от силы: тут, в тереме, да на площади тогда.

Все помолчали, вспоминая небывалый единый запев, каким встретил Полоцк клятву Чародея. Глеб даже поёжился, поводя плечами. Мурашки при воспоминании пробежали не у него одного.

— Один из Стоиславовых был там с ним. Он и просил дозволения свозить девку в гости на Аркону. Уж больно, как я понял, рисунки на бубне её громовом, занятные. И поёт она, пусть и по-басурмански, а правильно, по-старому, — глуховато ответил вместо Гната Буривой.

— Вон оно что… Спасибо за науку, знать буду. А то мало ли какая бы дурь в башку втемяшилась, попроси он у меня с собой её забрать. Вовремя подсказали, други, благодарю, — поклонился великий князь великому волхву и воеводе. Ответившим на поклон привычно и вежливо. — Отпущу, пожалуй. Только Дарёну надо будет с Леськой упредить, а то они с этой Сенаит, как…

Образ макаки в зоопарке из моей памяти был ярким, хоть и ни разу не политкорректным. Но главное — непонятным, поэтому пришлось Всеславу выкручиваться:

— … как с пардусом или тем верблюдом в зверинце: то полдня смотрят, не отходя, то потом полдня только и разговоров, что о ней. Да и с самой бы с ней перемолвиться. Ладно, это после того, как с Генрихом сговоримся. Ты смотри, за что ни возьмись… Так, что по оспе у него там?

— Франки, фризы и северяне те кордоны, как ты говоришь, «санитарные», держат, и с нашей стороны тоже спокойно всё. От латинян, говорят, через Белые Горы проскочила пара рябых, но их там на том краю половцы да югославы изловили да упрятали в этот, как его, кара… хера… — замялся Ставр.

— Карантин, — помог Чародей.

— Ага, ага, в него! Там теперь возле каждого перевала по избушке длинной, и харчей припасено на пару седмиц. Всех, кто сомнения вызывает, туда запинывают… провожают, то есть, со всем вежеством. И через дюжину дней — обратно.

— Выпинывают, — подсказал Рысь.

— Ага… Да тьфу на тебя! Выпроваживают под белы рученьки, а не выпинывают! — взорвался безногий.

— Слыхал я от ребят, как же. Как узнали тамошние босяки, что можно две недели жрать от пуза, спать в тепле на чистом, и ничего не делать — повадились себе чем ни попадя на мордах пятна рисовать. Особо одарённые, говорят, через перевалы двинулись, у латинян больных искать настоящих, — буркнул Гнат.

— А там как? — прищурился Всеслав.

— А там, как у ромеев. Мрут, болезные. Подрывают Святой Церкви этот, ах… ах ты… мать-то его…

— Авторитет, — подсказал Глеб.

— Во-во. Почём зря рвут, вдоль и поперёк, живого места не оставляют на ахторитете, — согласно закивал Ставр.

С Генрихом договорились без сложностей. Молодой император явно ждал подвоха и того, что ему придётся идти на куда бо́льшие жертвы, чем зе́мли к востоку от Эльбы-Лабы. И был очень удивлён. Но с этим у нас со Всеславом ещё ни разу промашки не выходило, удивляли мы всех и каждого по-прежнему уверенно и без сбоев.

С предложением отправить епископов и архиепископов обратно ко Святому Престолу он отнёсся с крайним одобрением. И поводов хватало: кто был обязан хранить и поддерживать веру в народе, обеспечивать благосклонность Бога в целом и всех святых и великомучеников в частности? Они! Не справились? Не оправдали доверия? Какие могут быть вопросы? Пусть дуют к начальству, повышают квалификацию. Не получится с кардиналами и папой — дайте знать. Мы враз на этаж выше отправим, у нас связь прямая. Вон, отец Иван, патриарх Полоцкий и Всея Руси, дня не проходит, чтоб о чудесах не сообщал. То грузы доставляться Божьим благорасположением стали быстрее втрое. То оспу победить удалось у корел, которых она пару десятков лет назад едва всех до единого не извела. То вон, глядите-ка, Домна понесла!

О последнем, понятное дело, сообщалось не в Святой Софии, под ликами Богородицы — пастырь прекрасно понимал вред конкуренции на ровном месте. Да и зачатие выходило не непорочное, а вполне себе нормальное, традиционное, человеческое. Но на Всеслава поглядывали с одинаковым опасливым восхищением и он, и Агафья, и Феодосий. Буривой — нет. Тот смотрел с обожанием и жертвенной благодарностью.

Условились с императором, что по возвращении из Царьграда проведём Великий Святой Собор в Полоцке. Где примем на международном уровне негласные, но уже вполне устоявшиеся в границах союза правила. О том, что Боги разберутся сами, на каком языке Им молитвы выслушивать по чётным дням, а на каком — по нечётным. И когда принимать блины, а когда яйца-писанки, берёзовым листом, луковой шелухой или зверобоем крашенные. И что в каждом большом городе жители самостоятельно должны определять, какому Богу или святому домики рубить-складывать, а не плешивых да тощих или долгогривых да толстых слушаться. Средневековая демократия выходила корявой и не похожей ни на что, виденное или читанное мной или Всеславом. Но у нас же, на Руси, работало? А в том, что, пусть внутри и чисто технически, все люди одинаковые — сомнений не возникало с каждым годом у всё бо́льшего количества жителей разных стран.

Первый медицинский, грубо сказать, институт успешно работал на базе Лавры. Филиалы имея в Полоцке, Гнезно, Эстергоме, Олешьи и Полоцке-Задунайском. Понаблюдав за работой травматологов и «скорой помощи», открытие учебных заведений для лекарей анонсировали у себя скандинавы. И Генрих Четвёртый Салий, сгоряча предложивший нам оставить себе всё «спасённое» золото, но дать врачей и лекарств. Первый в русской истории анатомический атлас и наставления эпидемиологам, которые мы с Лесей рисовали целую неделю, ещё и не в таком могли бы убедить. Замечательные картинки у бывшей Туровской сироты получились, как живые. Точнее, как мёртвые. И рисовать их в холодной покойницкой избе она не стеснялась и не боялась.

Проводив дорогих гостей и очень дорогого императора, на которого Глеб исподтишка поглядывал с плохо скрываемой ревностью, стали собираться домой, в Полоцк. И впервые на Всеславовой памяти Василь не уговаривал остаться, побыть ещё денёк-другой. Не потому, что гости-родственники за этот чемпионат надоели хуже горькой редьки. А потому, что из Витебска в Полоцк дважды в седмицу ходили двоераки с грузом и людьми, кому нужда была в стольный град спешно попасть. Полдня — и на месте. Он как раз через пять дней и собирался к нам, на соревнования по фигурному катанию.

Тесть был не только почётным президентом «Витебских Васильков», но и попечителем «Витебских Вербочек», фигуристок. Узнаваемую картинку из двух буквиц «В», будто сплетённых промеж собой побегами-листочками, нарисовала Леся, украсив голубым и золотым, и красовался тот «логотип» теперь не только на форме и сувенирах «Васильков», потому что стройным, гибким и пушистым «Вербам» тоже подходил. Это они катались в перерывах между периодами-третями игры, выдавая такие номера, что я совершенно искренне переживал за лёд на Двине. Особенно запомнился тот танец, где девки в рыжих лисьих шубах гоняли по всей площадке совсем маленькую, лет десяти, девчушку в заячьей. Малышка, внучка Васи́лева ку́ма, приседала, подпрыгивала, кружилась волчком, от чего полы её шубки расходились колокольчиком, и забавно поправляла сползавшую на глаза чуть великоватую ей белую меховую шапочку с ушками. Белой же меховой варежкой. И была при этом так похожа на пушистую почку вербы, которые ещё ласково называли «котиками», что в правильности названия коллектива отпадали все сомнения. Девчонок было три, девок семь. Боевой фигурный десяток за время чемпионата едва ли не обогнал по популярности мужиков-«Васильков», а спрос на «бабьи да девчоночьи» коньки приблизился вплотную к ледняным.