Наш новый передовой лазарет развернули сразу за деревней, за которую недавно шел бой. И подбитые танки все еще дымились. Не только немецкие, но и наши. Мы разместились возле речки, в ложбинке, недалеко от леса, за скатом небольшого бугра, поросшего кустами, который хоть как-то прикрывал нас от прямых попаданий. Но это было слабое прикрытие.

С самого утра, как только мы прибыли, передовые батальоны как раз шли в атаку, расширяя наш прорыв, и раненые начали поступать непрерывным потоком. Сначала пришли легкораненые, которые могли передвигаться своим ходом. Потом — тяжелые, которых несли с поля боя на носилках, на плащ-палатках, на волокушах, а потом переправляли через речку на плоту, наскоро сколоченном саперами под огнем. Этот нехитрый плот использовали, как паром, натянув через Черную трос.

Валя и я работали без остановки. Скоморохова с нами больше не было. И его здорово не хватало, потому что он все-таки был сильным, был мужчиной, и всегда помогал нам, слабым женщинам, ворочать крупных раненых, которые не могли самостоятельно двигаться. Но, Скоморохов погиб, а его место заняли новые санинструкторы, прибывшие с санчастью танковой бригады. Молодые, растерянные, но старательные.

Я распределила новичков по секторам: кто-то на перевязках, кто-то на сортировке, кто-то на эвакуации. А сама взяла на себя самое тяжелое — тех, кому уже нельзя было помочь, но кого нельзя было и оставить. Фельдшеров не хватало. А врачи и вовсе остались в тылу. И фельдшерские обязанности мне приходилось брать на себя.

Другие санинструкторы, которых прислали, были менее опытные. И потому меня не отправили эвакуировать раненых с передней линии, а оставили старшей при лазарете. Да я бы и не смогла справиться на переднем крае, потому что и сама себя плохо чувствовала. Я заболевала, но не позволяла себе расслабиться.

Я подходила к каждому раненому. Держала за руку. Щупала пульс. Смотрела в глаза. Говорила что-то. Слова утешения приходили сами. Пыталась успокаивать даже самых тяжелых, уже умирающих. Просто хотела, чтобы человек не умер в одиночестве. Чтобы он знал: он не один. Что кто-то рядом. Что его не бросили до самого конца. Что о нем будут помнить.

Весь день грохотал бой, и потоком шли раненые. К вечеру я окончательно выбилась из сил. Мне и самой нездоровилось все больше. Но я держалась. Все-таки при первой же возможности в полном изнеможении присела у дерева, прислонилась спиной к стволу березы и закрыла глаза.

Отдохнуть, даже просто присесть, до этого момента весь день не получалось. Все вокруг у меня в глазах кружилось и казалось пропитанным кровью: трава, земля, весенняя листва, вода в речке, даже воздух. Крови за этот день я насмотрелась очень много. Она была везде, где и я. На каждом раненом. И теперь у меня в глазах стояло алое марево. У меня поднялась температура, и мне казалось, что пятна крови повсюду вокруг меня: на руках, на обмундировании, под ногами, и даже ветер несет по воздуху кровавые капли…

Над весенней землей и лежащими на ней израненными телами у реки передо мной поднимался бледно-розовый туман. Или так мне просто казалось от собственного жара. От него мне становилось тяжело дышать. Между тем, вокруг смеркалось. А бой на другой стороне реки не стихал. Все пространство вокруг стреляло и взрывалось каждую минуту. За рекой наши танки сражались с немецкими. И кто побеждал пока было непонятно.

Наконец я собрала остатки сил и снова пошла к раненым. Но я не могла им оказать более существенную помощь, чем уже оказала. Многим из тех, кто лежал возле нашего медпункта, разместившегося в полуразрушенном деревенском амбаре, нужна была срочная хирургическая помощь. Нужны были лекарства, которых у меня на передовой не имелось. Многим требовался хирург, которого у нас не было. Я могла только перевязывать, колоть обезболивающее, успокаивать. И ждать, когда придут машины из полкового госпиталя. Ждать, когда подойдут основные силы. Ждать, когда все это наступление даст результаты. Или когда нас всех перебьют немцы.

Раненые задавали вопросы. Многие — мне лично. «Неужели, сестричка, о нас забыли? Когда придет помощь? Когда нас эвакуируют в нормальный госпиталь?» Некоторые хватали меня за руки и совали мне письма для своих родителей, для жен и детей, прося передать их родным. Другие требовали вынести их в более спокойное место. Третьим нужна была вода или инъекция болеутоляющего. А кто-то просил совсем другого:

— Эй, сестра, дай мне твой пистолет! Нет силы терпеть боль. Все одно помирать, раз кишки наружу осколком вывернуло и разорвало. Так лучше застрелюсь, чтоб не мучиться…

Я замерла. Внутри все оборвалось. Я знала, что такие просьбы иногда бывают. Знала, что на войне случается, что люди просят о смерти. Но одно дело — знать. И совсем другое — слышать и видеть этого человека, который просит тебя убить его, смотреть в его умоляющие глаза, наполненные болью.

— Нет! — возражение вырвалось из моей груди само. — Как вы можете так говорить? У вас что, — разве матери нет? Родни никакой? Вы о них подумали? Что с ними будет, если они о вашей смерти узнают? Надо бороться за жизнь до конца!

Я говорила громко. Может быть, слишком громко. Может, кричала. Но я не могла позволить этому бойцу умереть. Не могла позволить ему сдаться.

Я говорила:

— Похоронке разве ваши родные обрадуются? Знайте, пока я рядом с вами, — вы не умрете! Я не позволю! Терпите, помощь придет! Скоро будет эвакуация в тыл. Подлатают вас всех немного в госпитале, и каждый получит право отомстить врагу за свои раны!

Неизвестно откуда пришедшая уверенность в сказанном снова наполнила меня какой-то огромной силой. Я поднялась и снова пошла по лазарету. От одного раненого к другому. От одной группы тяжелых к другой. Дать веру людям — вот что было важно в этот трудный момент. Нужно было сохранить у раненых присутствие духа. Переломить ситуацию с мрачными настроениями, сделать так, чтобы они поверили, что выдержат. Что выздоровеют. Что их не бросят.

— Все будет хорошо! Потерпите немного, ребята! Скоро всех обязательно вывезут отсюда! — как молитву произносила я эти слова, переходя от одних раненых к другим.

И через полчаса, когда бой с наступлением темноты затих где-то за рекой, издалека донесся еле уловимый шум моторов. Автоколонна шла в нашем направлении.

— Ну, вот они! Машины едут! Слышите? Это точно за вами! Днем им никак нельзя было к нам. Немцы открывают огонь из пушек по любой машине. Потому водители могут к нам только ночью доехать! Потерпите, ребята!

Я побежала встречать грузовики. Они ехали по раскисшей дороге очень медленно, пробирались к передовой с потушенными фарами. Но, они двигались мимо, видимо, заплутав. И я поняла, что нужно встретить их раньше, чем они зайдут в лес и скроются за поворотом. Я кинулась к головной машине. Даже не знаю как, но запрыгнула на подножку переднего автомобиля и сказала в открытое окно:

— Товарищ командир автоколонны, наши раненые находятся за поворотом к реке. Вы заблудились, но я покажу, куда ехать.

А он, немолодой уже пехотный капитан, вылупился на меня и заорал:

— Ты что, девка, сдурела⁉ Какие еще раненые? Мы боеприпасы везем. Для танков.

У меня внутри все похолодело: они не собирались никого из раненых забирать, даже не знали о них, о том, что три сотни человек лежат на земле у речки, ожидая помощи.

— Ну, тогда хоть пару машин выделите, — попросила я. — Иначе тяжелые умрут.

Капитан дохнул мне в лицо перегаром и заорал:

— У нас другие задачи! Ты совсем, что ли, дура? Не понимаешь⁉

Тогда я выхватила пистолет и ткнула ему в лицо, проговорив:

— Если не дашь пару машин, застрелю!

Моя решимость подействовала. Он стушевался, но сбавил тон и пробормотал:

— Да где же я возьму тебе машины? Все кузова заполнены боезапасом.

Я воскликнула:

— Ничего, выгрузим у нас возле лазарета. Своими силами. Легко раненые перетаскают. Потом за снарядами еще рейс сделают две твои машины. У тебя в колонне двадцать. А мои тяжелые умирают.