Он нашел только бумаги. Доклады. Расчеты. Приборы и инструменты. Но не то, что искал. Не те самые образцы, на которые он хотел взглянуть. Он стоял посреди лаборатории злой и уставший, обдумывая свои действия и решая: взламывать запертые шкафы и сейфы, или нет? И тут он увидел его. Денисова. Молодой сержант, который заступил только что на дежурство, смотрел на лейтенанта ГБ с тревогой из дверного проема. В руках у него был автомат.

— Ты, кажется, Николай Денисов? — спросил Сурков, косясь на оружие. — Ты знаешь, где источник знаний, на основе которого составляются все эти ваши математические прогнозы?

Денисов сделал наивный вид и переспросил:

— Какой еще источник?

Сурков ухмыльнулся и сказал:

— Не прикидывайся. Я знаю. Ты скрываешь правду. Ты не мог не видеть источник знаний, которым пользуются Ильин и Габуния для своих прогнозов. Где он? Где этот источник? Где эта вещь?

Денисов молчал. Он не мог сказать про смартфон. Не хотел. Не должен был. Но, Сурков почему-то считал, что имеется какая-то вещь. Что это, интуиция? Или кто-то намекнул ему? Сержант был в замешательстве. Между тем, лейтенант ГБ заметил это. Он подошел к Денисову вплотную, остановился совсем близко, выдохнул перегаром в лицо и заглянул в глаза.

— Ты понимаешь, сержант, что будет, если ты не скажешь? — проговорил он тихо, буравя Денисова взглядом темных глаз. — Тебя расстреляют. Как врага народа. Как изменника Родины, который скрыл очень важные обстоятельства. Ты этого хочешь?

Денисов смотрел на него. И в его глазах был страх. Но не только страх. Было что-то еще. Что-то, что заставило Суркова отступить. На мгновение. Какая-то непонятная решимость.

— Я не знаю, о чем вы говорите, товарищ лейтенант, — сказал Денисов, не поддаваясь психологическому давлению. — Я служу в охране этого объекта. И я не знаю никакого «источника знаний». Даже не понимаю, о чем это вы говорите? Здесь исследуются только секретные образцы вооружения и снаряжения. И производятся математические расчеты. Ничего иного тут нет.

Сурков посмотрел на него пристально. Потом усмехнулся и проговорил:

— Хорошо. Но я вернусь к твоему допросу, когда мне все расскажут другие фигуранты. Или я обнаружу сам то, что ищу. Так или иначе, а я раскопаю правду. Но тогда твое положение будет хуже, сержант.

Он ушел. Денисов остался один. Он волновался. Он знал: этот лейтенант не отстанет. И потому надо срочно предупредить Ловца. Пока не поздно.

Бой все еще гремел в стороне. С противоположных берегов Волги в месте ее слияния с Вазузой перестреливались осаждающие и осаждаемые. Все внимание немцев было отвлечено туда, на левобережную часть города, которую уже взяла Красная Армия. А канатная переправа за городом продолжала действовать, незамеченная пока немцами. По канату все прибывали и прибывали люди. И с каждым новым бойцом плацдарм на другом берегу Волги становился крепче, а надежда на взятие Зубцова — реальнее.

Вскоре на плацдарме за городом вверх по реке возле заброшенного причала и старой баржи, вросшей в прибрежный ил и проржавевшей насквозь, накопилось уже достаточно десантников. У них имелись автоматы, ручные пулеметы и боеприпасы. С ними переправились и саперы со взрывчаткой. Всего собрались 60 человек. Ловец разделил их условно на три взвода по 20 бойцов. Дольше ждать было опасно. Немцы могли в любой момент обнаружить переправу. А в том, что задумал провернуть попаданец, скрытность была самым необходимым компонентом.

— Слушайте все, — сказал он, и десантники придвинулись ближе. — Задача прежняя. Перерезать обе дороги. Автомобильную — вон там, за рощей, где она выходит на мост через Вазузу. Железную — южнее. Мост через Вазузу надо взорвать. Мы не можем позволить немцам подтянуть резервы к городу. Если они это сделают, — нам не взять Зубцов. Надо разделиться на группы и обойти по дуге. Самойлов, берешь первый взвод и идешь к железной дороге. Задача — взорвать мост. Саперы Еремеева идут с тобой. Взрывчатка у них есть. Как только рванете пролет — отходите сюда к плацдарму. Здесь уже будет налажена паромная переправа, на понтонах пойдут на этот берег танки.

Самойлов кивнул. И Ловец продолжал:

— Второй взвод идет к автомобильной дороге. Перерезает ее и держит, пока не подойдут основные силы. Если немцы попробуют прорваться, — встречайте огнем. Гаранин, Дорофеев, Шульгин и третий взвод — со мной. Наша задача взять батарею на Масловой горе. Если захватим пушки, то поддержим огнем всех остальных.

Он посмотрел на десантников. Молодые лица. Усталые глаза. Но готовые ко всему. Даже к смерти.

— Вопросы есть? — спросил Ловец.

Никто не сказал ни слова. А он кивнул и приказал:

— Тогда — вперед. И помните: мы не можем позволить немцам подтянуть резервы. Если мы перережем пути подвоза — город наш. Танки Митрохина ворвутся через переправу и охватят центральную часть города. Танкистов поддержит пехота. Понтоны и лодки для их переправы уже везут. До рассвета на этот плацдарм должны успеть переправиться больше полка пехоты. Вся ночь еще впереди. Пошли!

И все три взвода диверсантов осторожно двинулись от берега реки в темноту, огибая город с запада.

Вокруг по-прежнему все грохотало. Но Рон благополучно вернулся через двадцать минут. Он нес в одной руке котелок с горячей кашей, в другой — две кружки и термос с кофе. Лицо у него было перепачканное сажей и грязью, но глаза горели.

— Герр гауптштурмфюрер! — сказал он, осторожно опуская котелок на ящик из-под снарядов. — Я нашел кухню. Там еще был хлеб. И немного масла. Я принес.

Зибер сидел на другом ящике, прислонившись спиной к стенке окопа возле КП, укрепленной досками. Его руки все еще плохо слушались, но после очередного укола, который сделал ему военный врач, большой и указательный пальцы правой руки уже могли двигаться увереннее. Он взял ими ложку.

— Спасибо, Рон, — сказал он тихо. — Садись. Ешь со мной.

Рон замялся.

— Но, герр гауптштурмфюрер, я не могу… Не положено есть вместе с офицером…

— Это приказ, солдат, — сказал Зибер, и в его голосе не было злости. Только усталость. — Садись. Ты голоден. И я голоден. Мы оба голодны. Так что ешь.

Рон сел на ящик напротив. Он взял свою ложку. Они начали есть молча. Каша была горячей, с тушенкой. Простой, но сытной. Зибер ел медленно. Он смотрел на Рона. На этого мальчишку из Лейпцига.

— Рон, ты когда последний раз получал письма из дома? — спросил Зибер.

Рон поднял глаза. В них что-то дрогнуло, когда он ответил:

— Две недели назад, герр гауптштурмфюрер. Мать писала. У них все хорошо. Сестра учится. Отец работает. Они ждут меня. А я должен служить…

Зибер кивнул. Он смотрел на Рона. И думал о том, что этот мальчишка может не вернуться. Что он может погибнуть здесь. В этом проклятом городе. На этой проклятой войне.

Сержант Самойлов осторожно полз через кусты по мокрой траве, прижимаясь к земле всем телом. Впереди, в сотне метров, темнел железнодорожный мост через Вазузу. Каменная конструкция опор с тремя металлическими пролетными фермами между ними. Мост был частично взорван и серьезно поврежден еще осенью прошлого года во время отступления Красной Армии из этих мест. Но немцы все отремонтировали и укрепили за зиму, чтобы по мосту вновь могли проходить тяжелые составы с резервами и боеприпасами.

Этот мост был артерией, по которой немецкий генерал Вальтер Модель, возглавивший оборону на Ржевско-Вяземском выступе, мог легко перебрасывать подкрепления из Ржева на Зубцов. А через Зубцов дальше, — к линии фронта. И Ловец приказал перерезать эту артерию.

Рядом с Самойловым полз сержант-сапер Первушин. С ним было отделение саперов с тяжелыми рюкзаками, в которых лежала взрывчатка. Двадцать килограммов тола на спине у каждого, помимо оружия и прочего снаряжения. Этого должно было хватить, чтобы обрушить одну из ферм моста.