Кравченко стоял рядом. Его правая рука покоилась на перевязи, лицо было разбито, но он по-прежнему держался на ногах и не шел в медсанбат. Рядом стояли десантники. Молодые парни смотрели на майора, хоронившего свою собаку, с уважением. Они стояли с опущенными головами, сняв головные уборы. Они не знали Афганца так, как знал его Ловец. Но они видели, как пес вел их через минное поле. И они понимали: без него они бы погибли.

Ловец опустил тело Афганца в могилу. Осторожно, словно боясь причинить ему боль. Пес лежал на боку, его перебитая спина выгнулась неестественно. Ловец закрыл его плащ-палаткой. Потом взял горсть земли и бросил в могилу.

— Ты был лучшим десантным псом, — сказал он тихо. — Ты был человеком больше, чем многие люди. Ты спасал меня много раз. Ты спас и сегодня. И я никогда тебя не забуду.

Он замолчал. Потом добавил про себя, так, чтобы никто не услышал:

— Счастливого нового попадания, товарищ лейтенант. Где бы ты ни оказался.

Ловец начал засыпать могилу землей. Десантники помогали. Когда аккуратный холмик был готов, майор приказал поставить фанерную табличку с надписью: «Здесь покоится Афганец. Героический десантный пес. Погиб 9 мая 1942 года. Спас командира и многих других, отыскав проход на минном поле».

До Победы оставалось ровно три года. До той даты, которую знал попаданец. Но, он не знал, когда эта Победа случится здесь теперь. Он надеялся, что сможет приблизить ее, чтобы радость от окончания войны наступила быстрее. И чтобы потерь стало бы меньше. Это было важно не только для него. Для миллионов людей.

Габуния вызвал Ильина в кабинет. Ученый вошел бледный, с покрасневшими глазами. Он не спал всю ночь. Он изучал смартфон. Габуния ему позволил изучать.

— Садитесь, товарищ исследователь, — сказал Габуния.

Ильин сел. Габуния посмотрел на него. Потом сказал:

— Я принял решение. Мы передадим информацию Жукову. Но не через Берию. Через доверенного человека.

— Кого? — спросил Ильин.

— Василевского, — сказал Габуния. — Он с конца апреля назначен временно исполняющим обязанности начальника Генштаба. В связи с болезнью Шапошникова. Василевский умен. Он осторожен. Он не связан с Берией. Я хорошо знаю его лично. И он поверит нам.

Ильин молчал. Потом спросил:

— А если он не поверит?

— Поверит, — сказал Габуния. — Потому что мы дадим ему информацию, которая подтвердится. Например, про катастрофу в Керчи, развязка которой будет уже совсем скоро. Или про Демянск. Немцы в конце апреля прорвали окружение, вырвались из котла и образовали так называемый «Рамушевский коридор», — полосу шириной несколько километров и длинной более 20-ти, связавшую Демянский плацдарм с основными силами немцев. Попытки наших войск в мае перерезать этот коридор и вновь замкнуть кольцо не увенчаются успехом. К концу мая станет ясно: ликвидировать Демянскую группировку немцев имеющимися силами не удастся. Северо-Западный фронт прекратит наступательные действия и перейдет к обороне. Или про трагедию 2-й ударной армии. Про ее окружение. Про предательство генерала Власова. Василевский проверит и убедится, что мы правы.

Габуния открыл на смартфоне и показал Ильину карту.

— И еще вот здесь. Под Харьковом, — сказал он. — Немцы готовят там мощный удар. Здесь. И здесь. Если мы перебросим резервы сюда, на Барвенковский выступ, укрепившись в обороне, — мы сможем их остановить. Или, по крайней мере, так задержать, что они не сумеют прорваться ни к Сталинграду, ни к Кавказу.

Ильин смотрел на карту. Он тоже видел эти возможности, подсказанные материалами из будущего. И он понимал: это — шанс изменить ход войны. Шанс спасти миллионы жизней.

— Я готов, — сказал он. — Что нужно делать?

— Напишите доклад, — сказал Габуния. — От своего имени. Прямо сейчас. Оформим, как научный прогноз на основе математических расчетов. Я подпишу. И мы отправим его Василевскому.

Ильин кивнул. Он взял бумагу и начал писать. А Габуния диктовал.

Александр Михайлович Василевский сидел в своем кабинете в Генштабе. Он читал секретный доклад от начальника научно-исследовательского института, настолько засекреченного, что имелось лишь название в документах: «Объект-12». Доклад был о новом научном математическом методе прогнозирования развития военных действий. Речь шла о вероятных действиях немцев на всех фронтах в самое ближайшее время и на перспективу. Об их намерении прорваться к Сталинграду и на Кавказ. О необходимости своевременной переброски резервов.

Он перечитал доклад три раза. Потом отложил его. И задумался.

Василевский был умным человеком. Он знал, что прогнозы бывают разными. Но этот прогноз был слишком точным. Слишком конкретным. Слишком невероятным. И все же… Что-то в нем было. Что-то, что заставляло верить. Например, ученые вряд ли могли знать, что Ставка совсем недавно приняла решение отменить наступление на Харьков из подобных же соображений. Только, тогда там, на том заседании Ставки, фигурировала докладная записка какого-то покойного контрразведчика, майора госбезопасности. Угрюмова, кажется. А тут, получается, целый научный прогноз, дающий подтверждение выводам того самого майора. И это уже не может быть простым совпадением. Следовательно, имеется некая закономерность в действиях немцев, которую уже подметили умные люди…

Он вызвал заместителя.

— Свяжитесь с начальником Объекта-12, — сказал он. — С товарищем Габунией. Передайте: я хочу встретиться. Лично.

Заместитель кивнул и вышел. Василевский снова посмотрел на доклад. Потом на карту. На Демянск. На Керчь. На Харьков. На Сталинград. И подумал: «А что, если они правы?»

Зибер смотрел, как сбились в кучу солдаты, отступающие с высот. На дороге их было много. Сотни. Но это уже была не армия. Это была толпа. Они бросили тяжелое вооружение, пушки и минометы. И даже не подорвали оставшиеся ящики с боеприпасами при отступлении. Они смотрели вверх, на высоты, где уже развевались красные русские флаги, и в глазах у бегущих немецких солдат был животный страх. Зибер видел, как солдаты превращаются в стадо. Как они бегут. Как они бросают оружие. Как они топчут друг друга. Он лежал в грязи придорожной канавы с перебинтованными руками и с карабином перед собой и смотрел, как мимо него бегут люди. Как они бросают винтовки. Как они срывают каски. Как они кричат что-то бессвязное. И он ничего не мог сделать. Но был еще опытный унтер-офицер Клюгер, который выполнял его приказ.

— Стоять! — кричал Клюгер, и голос его срывался на хрип. — Организовать оборону! Это приказ гауптштурмфюрера!

Но, солдаты продолжали бежать мимо, не обращая внимания на пожилого унтер-офицера и на молодого офицера СС с перевязанными руками. Отступающие бежали по дороге к Зубцову. Они спасали свои жизни. И больше не думали в этот момент ни о чем. Клюгер направил на одного из них карабин. Перед ним был молодой солдат, совсем мальчишка, с расширенными от ужаса глазами.

Унтер крикнул:

— Ты! Остановись! Занять оборону! Держать позиции!

Солдат вырвался. Он оттолкнул унтера и побежал дальше. Но, в этот момент Клюгер выстрелил. И солдат упал. Потом унтер передернул затвор и выстрелил еще раз. На этот раз в воздух. Он повторил:

— Остановитесь! Занять оборону!

Молодой солдат попытался встать. Не смог. Простреленная нога не слушалась. Он попытался опереться на нее, но она подломилась, и он снова упал лицом в грязь.

— Проклятие! — кричал он, зажимая рану в ноге. — Как же больно!

Но, это подействовало на остальных. И они, кажется, начали вспоминать, что являются солдатами вермахта. Через пару минут количество тех, кто остановился, приблизилось к полнокровному взводу. Они вновь подчинялись командам и вновь занимали позиции. И это давало Зиберу надежду, что они продержатся хотя бы до тех пор, пока основная масса отступит к мосту через Волгу.

Небо прояснилось. Ветер разогнал облака. И Зибер услышал гул. Низкий, нарастающий. Он поднял голову. Утреннее небо, еще час назад полностью затянутое серыми тучами, начало расчищаться. Сильный ветер подул с севера. Он рвал облака в клочья. И сквозь эти клочья пробивалось солнце. Яркое, весеннее, но холодное и равнодушное. Чужое для Зибера. Солнце русских.