Зибер сидел в подвале уцелевшего дома на окраине Зубцова недалеко от моста. Рядом — Рон и Клюгер. Перед ними — карта города, которую Рон нашел в развалинах штаба.

Зибер смотрел на карту и думал. Каждая минута была агонией. Руки не слушались. Разбитый нос пульсировал. Голова кружилась. Он пытался сосредоточиться, но сознание уплывало. Он знал: если он потеряет сознание — умрет. Потому что никто не организует оборону. И русские убьют всех.

Но он не мог позволить себе умереть. Не сейчас. Не в этом месте. Потому что он еще не отомстил за брата.

— Здесь, — сказал он, тыкая указательным пальцем, торчащим из бинтов правой руки, в грязную и продранную в нескольких местах карту города и окрестностей, подобранную Роном в развалинах штаба. — Мосты. Один через Вазузу. Другой через Волгу. Это единственная переправа через Волгу, по которой могут пройти на противоположный берег танки. Если русские возьмут этот мост — город будет потерян. Мы должны удержать мост любой ценой до того момента, как саперы заминируют его, чтобы взорвать вместе с русскими танками.

Унтер Клюгер посмотрел на карту и проговорил:

— Герр гауптштурмфюрер, у нас мало людей. И мало оружия. Как мы удержим мост против целой армии?

Зибер посмотрел на него и усмехнулся. Криво. Горько. Морщась от боли в разбитом носу, он произнес:

— Мы не должны удерживать мост слишком долго. Мы должны всего лишь продержаться достаточно, чтобы успели подойти саперы. И чтобы они заложили взрывчатку. А пока — мы будем драться за каждый дом. За каждую улицу. За каждый метр предместий этого проклятого города на том берегу возле этого проклятого моста.

Клюгер кивнул:

— Яволь, герр гауптштурмфюрер. Я найду саперов. И мы организуем оборону. Танкисты нам помогут.

Зибер повернулся и посмотрел на Рона, сказав ему:

— А ты, стрелок, найди мне врача. И побыстрее. Мне нужно, чтобы руки работали. Хотя бы немного.

Рон кивнул и пошел выполнять приказ. Унтер тоже ушел. Он отправился к танкистам, чтобы найти их командира. Зибер остался один. Он посмотрел на свои руки. Перевязанные. Бесполезные. Он не мог держать оружие. Не мог стрелять. Не мог драться. Но он мог отдавать приказы. Мог попытаться организовать людей. И он знал: если он не сделает этого — город падет. А вместе с городом погибнет и он. Потому что русские десантники не возьмут в плен офицера СС, который убил столько их людей. Таких они расстреливают на месте.

Полина лежала в госпитале Можайска, и мир вокруг нее плыл. Потолок палаты качался, словно палуба корабля в шторм. Стены то приближались, то удалялись. Лица людей, которые склонялись над ней, расплывались, превращаясь в какие-то странные маски. Она не могла понять — спит она или бодрствует. Жива или уже мертва.

Температура не спадала уже третьи сутки. Врачи говорили, что это — кризис. Что либо она выкарабкается, либо… Валя сидела рядом, не отходя ни на шаг. Она меняла компрессы, поила Полину водой из ложки, шептала что-то утешительное. Но Полина почти не слышала. Она была далеко. В другом мире. В том мире, где Коля шел сквозь огонь, а она бежала за ним, закрывая своим телом. Где Афганец бежал рядом, виляя хвостом. Где дети, которых она еще не родила, звали ее мамой.

— Коля… — прошептала она вдруг. — Коля, где ты?

Валя взяла ее руку:

— Я здесь, Поля. Я рядом.

Но Полина не услышала. Она видела Колю. Он стоял в конце палаты, весь в крови, но живой. Он улыбался ей. Он протягивал руку.

— Коля… — прошептала она снова. — Ты пришел…

Но он исчез. И осталась только темнота. И боль в груди. И невозможность вдохнуть.

Валя посмотрела на опытного пожилого врача. Тот покачал головой:

— Двусторонняя пневмония. Мы делаем все, что можем. Но шансы невелики…

Он не закончил. Валя поняла. Она сжала руку Полины так сильно, что та даже в бреду поморщилась.

— Держись, Поля, — прошептала Валя. — Держись. Коля вернется. Он обещал.

Но Полина не слышала. Она боролась со своей болезнью.

Ловец стоял на высоте и смотрел на Зубцов. Город был близко — всего пара километров. Но между Ловцом и Волгой лежала полоса разрушений, минных полей, немецких окопов. Митрохин готовил штурм. Танки заправлялись и пополняли боеприпасы. Пехота занимала исходные позиции. Артиллерия пристреливалась.

И вдруг Ловец почувствовал: что-то изменилось. Что-то — не так. Он не мог понять, что именно. Но внутри него было беспокойство. Словно кто-то смотрел на него. Словно кто-то знал его тайну.

Он посмотрел вокруг. Никого. Только десантники, которые готовились к штурму. Только танки, которые шли к городу. Только небо, серое и низкое.

Но беспокойство не уходило. Ловец поежился и понял: что-то случилось. С его тайной. С его попаданчеством. Словно бы мир начал меняться. Он не знал, что именно случилось. Но он почувствовал, что должен быть предельно осторожен. Потому что если его тайна раскрыта — его жизнь висит на волоске. И он сам не понимал, почему об этом подумал. Возможно, причина для внезапного беспокойства была иная? Может, что-то произошло с Полиной? Он не знал, как объяснить эту внезапную хандру.

К нему подошел Митрохин. Полковник был настроен решительно.

— Товарищ майор, начинаем через час, — сказал он. — Если вы снова пойдете впереди с десантниками, расчищая путь к мосту, если не дадите немцам взорвать мост, то к вечеру мы войдем в город.

Ловец сказал:

— Понял, товарищ полковник. Будет сделано. Сейчас парни немного отдохнут, подкрепятся, пополнят боезапас. И мы выдвигаемся.

Митрохин посмотрел на него как-то странно, проговорив:

— Я помню, майор, что вы мне сказали. Что у нас есть только две недели. Потом немцы начнут операцию «Ганновер» и перебросят резервы. Если мы не возьмем Зубцов за эти две недели — мы опоздаем. Потому, чем раньше, тем лучше. По этой причине я тороплюсь. И я не хочу зря класть своих танкистов. Я хочу взять Зубцов, пока немцы не наладили оборону. Действуем так: сначала артподготовка, потом вы зачищаете вместе с пехотой все пространство до моста, ставите плотную дымовую завесу, берете под контроль мост. И только потом мои танки двинутся на штурм центра города.

Ловец кивнул. Он посмотрел на Зубцов. И подумал: «Да. У нас есть только две недели. А потом — неизвестно, будет ли на этот раз тот же результат? Или уже что-то поменялось моими стараниями? Хотя вряд ли сильно. Сталинград, наверное, снова будет сражаться. Или немцы теперь туда не дойдут? Посмотрим. Впереди вся война. И я не знаю, сколько наших бойцов доживет до Победы. Очень хочется, чтобы побольше».

Лейтенант Петр Гончаренко, командир звена истребителей «Як» из 4-го истребительного авиационного полка, сидел в кабине и ждал отмашку на вылет. Ночь была тихой. Слишком тихой. По прямому приказу из Генштаба, полученному час назад через шифротелеграф, его эскадрилья теперь должна патрулировать небо над аэродромом Марфовка.

— Странно, — пробормотал он, глядя на пустое небо. — Зачем нас подняли? Немцы вроде не бомбят…

Но, делать нечего. Отмашку дали. Техник заорал:

— От винта!

Мотор заревел. И командирский самолет, пробежавшись по взлетной полосе, поднялся в небо. А за ним и все остальные самолеты эскадрильи. Удивительное дело. Но за полчаса до их вылета в тот район была даже отправлена авиаразведка. Чего, обычно, раньше никогда не делали.

Внезапно, рация затрещала:

— Сокол-один! Сокол-один! Говорит Заря! Цель обнаружена на подходе к аэродрому. Транспортные самолеты. Много. Высота две тысячи, курс на Марфовку. Это немецкий десант. Перехватывайте. Повторяю: немецкий десант.

Гончаренко дал полный газ и сказал в микрофон шлемофона:

— Сокол-один понял! Встречаем гостей!

Он вывел свое звено на курс и начал набор высоты. И вскоре он увидел их. В предрассветном тумане, низко шли немецкие транспортные Ю-52. Десятка два машин. Они летели аккуратным строем, как утки на зимовку. И каждый из этих самолетов вез десантников, — парашютистов, которые должны были приземлиться в тылу 44-й армии и перерезать ей пути отхода.