— Ты это, пистолет убери. Это не игрушка, — проговорил он уже по-человечески. — А машины дам. Два грузовика. Уговорила.

Так и началась эвакуация. Нам с Валей с помощью этих двух машин за несколько рейсов до утра удалось вывезти всех тяжелых в тыловой госпиталь. Мы опять не спали. Но к утру мы чувствовали, что выполнили свой долг. Потому что эти люди — наши. И мы не могли их бросить. Я боялась, что тот капитан напишет рапорт, что, мол, угрожала я ему оружием. Но, он не написал.

А утром начался новый бой. Немцы пошли в контратаку за рекой. И мы снова начали сначала: перевязки, уколы и слова поддержки от нас, от сестричек на передовой. А про себя я вспоминала молитвы, которые толком не знала, но какие-то отдельные слова помнила еще от бабушки. И я их все равно шептала. Потому что на войне пригождается все. Даже бабушкина вера.

Вечером Ловец стоял на опушке леса и смотрел на высоты. Немцы окопались там крепко. Траншеи полного профиля, пулеметные дзоты через каждые сто метров, инженерные заграждения, повсюду колючая проволока и минные поля. А артиллерия продолжала стрелять с закрытых позиций. Снарядов немцы припасли достаточно, чтобы поддерживать темп огня в течение всего дня. И когда только успели?

Попаданец знал: в лоб такие позиции не возьмешь. Нужно искать обходные пути. Или ждать, пока подойдут основные силы. Но и они пока ничего не решали. Танковая атака Митрохина захлебнулась. Половина танков бригады сгорели у подножия холмов, остальным пришлось отступать в лес. К утру Митрохин обещал принять подкрепления и попробовать снова. Но Ловец ждать до утра не собирался. Он знал: каждая минута промедления — это новые жертвы. Немцы укрепляются. Подтягивают резервы с каждым часом. И если не ударить сейчас, то потом придется платить втрое.

— Товарищ майор, — сказал сержант Самойлов, стоявший рядом и тоже смотревший в бинокль. — Немцы на высотах сильно укрепились. Мы их не возьмем в лоб. Даже с танками.

— Знаю, — ответил Ловец. — Потому и не будем пробовать. Дождемся ночи и пойдем в обход.

Он развернул карту. Пометки Совы были точны. На карте был обозначен овраг, который шел от леса к подножию высот. Он был заболочен, не проходим для техники, но проходим для людей. И он выходил прямо к стыку между двумя немецкими батальонами. Туда, где оборона была слабее всего.

— Вот сюда мы и пойдем, — сказал Ловец. — Через тот овраг. В темноте.

Он посмотрел на небо. Тучи затянули горизонт. Дождь прошел, но над землей в сумерках поднимался туман. Это было хорошо. Он скроет их перемещения.

— Готовьтесь, — сказал он бойцам из пополнения. — Выступаем через два часа.

Полина слегла на рассвете. Она еще держалась, когда вывозила последних тяжелых в тыловой госпиталь. Еще находила силы шутить с ранеными, когда те просили воды. Еще улыбалась Вале, когда та приносила ей кружку горячего чая. Но, когда вернулась в лазарет и присела на ящик из-под медикаментов, чтобы перевести дух, — поняла, что больше не может встать.

Когда температура поднялась, сначала Полина списывала это на усталость, на бессонные ночи, на холодную воду, в которой приходилось стоять по колено, помогая перетаскивать носилки. Но жар поднялся выше тридцати девяти, — она поняла: это грипп. Тот самый, что косил бойцов на болоте после строительства гатей. Тот самый, от которого она лечила других, забывая о себе.

Она лежала на носилках в отгороженной уцелевшей части полуразрушенного амбара, укрытая чьей-то шинелью. Рядом горела керосиновая лампа, и в ее желтоватом свете лицо Полины казалось восковым. Губы пересохли, на лбу выступила испарина, а глаза стали мутными от высокой температуры.

Валя сидела рядом, меняла компрессы, поила ее горячим чаем с малиной. Но чай не помогал. И малина не помогала. И аспирин, который Полина недавно сама раздавала бойцам, — тоже.

— Поля, — сказала Валя, приложив ладонь к ее лбу. — Ты горишь. Надо тебя эвакуировать в тыл.

Полина хотела ответить, что никуда не поедет, что не может бросить раненых, что она нужна здесь. Но вместо этого лишь слабо покачала головой и прошептала:

— Не надо… Я справлюсь…

Валя знала этот ее упрямый характер. Знала, что Полина будет держаться до последнего. Но она также знала, что если не вывезти ее сейчас и не принять все меры, — к завтрашнему утру может быть поздно.

Афганец почувствовал беду раньше людей. Пес лежал у входа в амбар, положив голову на лапы. Его бок, зашитый после ранения, все еще болел, но он уже мог ходить — медленно, прихрамывая, но мог. И он ходил. Даже пытался понемногу бегать. Когда медпункт переезжал на новое место, Полина взяла пса с собой в грузовик. Но потом ей стало не до овчарки. Весь день Афганец кружил подальше от медпункта, стараясь не мешать. Но, когда Полина слегла, — он лег у входа и не отходил больше ни на шаг.

Он смотрел на нее своими умными карими глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего у Вали сжималось сердце. Пес не скулил. Не лаял. Он просто лежал и смотрел. Словно понимал: если он будет рядом, — ей станет легче. И Валя знала, что пес очень необычный. Еще Угрюмов, находясь при смерти, говорил ей об этом, что внутри этой собаки душа человека. И то, возможно, не было бредом.

Когда Полина металась в жару и что-то шептала, — то ли молитвы, то ли имена раненых, то ли имя Коли, — Афганец поднимался, подходил к ее лицу и осторожно лизал ее щеку. Его язык был шершавым и теплым, и Полина на мгновение приходила в себя, открывала глаза и слабо улыбалась.

— Афганец… — шептала она. — Ты здесь… Хороший мой…

Пес клал голову с ней рядом, и она гладила его по голове — слабо, едва шевеля пальцами. И от этого прикосновения ей становилось спокойнее. Афганец ждал, когда она поправится. Ждал, когда придет помощь. Ждал, когда Ловец наконец-то вернется.

Время было собачье. Глубокая ночь, а до рассвета далеко. Сержант Николай Денисов совершал обход на Объекте-12. Караул, начальником которого он по-прежнему служил, почти весь спал. Только дежурный у ворот все еще справлялся со сном, да пулеметчик на вышке между пулеметом и прожектором все еще ежился от холода. Там, на ветру, не очень-то заснешь. Но в глубине территории объекта все остальные давно уже легли спать.

В каждую ночную смену получалось небольшое окно во времени, когда почти все засыпали, и Денисов был предоставлен сам себе. Сделав запись в журнале, что пошел в очередной обход для проверки постов, он доставал свою тайну из схрона. Он облюбовал себе место в старой полуразрушенной котельной, которую еще не восстановили со времени боев. И теперь он сидел там, на ящике, и смотрел в смартфон.

Экран был ярким, — он зарядил прибор от генератора. Денисов читал материалы, которые были на устройстве. Историю войны. Карты. Схемы. Он знал: это опасно. Ловец не запретил ему прямо трогать смартфон. Приказал лишь сохранять вещицу в строгой тайне от всех.

И Денисов не мог устоять. Он еще в той землянке, где прятался в лесу, подсмотрел, что делает Ловец, как он включает свой аппарат, как он заряжает его от генератора. И сейчас, когда этот маленький, но удивительный приборчик оказался у него в руках, он сам хотел прочитать все, что записано внутри. Он хотел знать, что будет со страной. И перспективы, о которых он прочитал, шокировали его. Но, прочитав однажды тексты из будущего, он уже не мог оторваться.

Вдруг дверь в котельную открылась. Денисов быстро спрятал смартфон в карман. Но, недостаточно проворно.

Вошел изобретатель из шарашки по фамилии Ильин. И Николай похолодел. Он совсем упустил из виду, что с первого мая поднадзорным Габуния разрешил ходить по территории объекта без конвоя. Но, он думал, что все они тоже спят. А нет!

Ильин, между тем, вытаращился на Денисова и спросил:

— Сержант, что ты тут делаешь?

Денисов покраснел:

— Я… Я просто… Присел передохнуть…