— Вытягивайте канат и крепите его, — тихо приказал Ловец. — Быстро.

Они использовали веревочные концы, которыми были обвязаны, когда плыли, и которые все это время держал Шульгин, вытянули с их помощью тяжелый канат, потом закрепили его на вбитой в ил толстой металлической опоре причальной стойки недалеко от баржи. Одна из веревок не была привязана к канату. С ее помощью предполагалось тянуть подвесную корзину. Потому, подергав эту веревку определенным образом, подали условный сигнал на тот берег. Через минуту канат начал натягиваться. Саперы Еремеева тоже стали тянуть с другого берега.

— Готово, — прошептал Дорофеев.

Ловец кивнул. Он посмотрел на тот берег. Там в темноте, во вспышках ракет над городом, уже угадывались силуэты первых десантников, готовых начать переправу. Еремеев сделал корзину из старой дырявой лодки, подвесив ее на два направляющих ролика. И эта негодная лодка с пробитым дном, брошенная немцами, потому что в ней нельзя было переправиться по воде, теперь плыла над водой по воздуху, подвешенная к натянутому канату. Ловец опасался, что металлические ролики для подвески лодки заскрипят. Но, смазали саперы их добротно. И ролики не скрипели. Они катились по канату плавно. Все шло по плану. Пока шло.

Они тянули. Голые, стоя на ветру в темноте под дождем. И через несколько минут лодка, превращенная в подвесную корзину, доползла до них. А внутри лодки под брезентом находились полотенца, сухая одежда и оружие. Они быстро насухо вытерлись, оделись, экипировались, дернули за веревку. И облегченная лодка-люлька быстро поползла обратно по канату.

И тут Ловец услышал звук. Тихий, но отчетливый. Свисток. Немецкий условный сигнал. Со стороны города. Ловец замер. Свист повторился. Ближе. Это был патруль, который шел вдоль берега проверять посты.

— Ложись! — прошипел Ловец. — Все в баржу!

Они заскочили на полузатопленное судно и затаились у фальшборта. Ловец выглянул из-за ржавого края. В свете далеких ракетных вспышек было видно, как по берегу, метрах в пятидесяти за линией кустов, шли трое немцев. Один, видимо старший из патрульных, светил электрическим фонариком. Его слабый свет, едва достаточный, чтобы разглядеть тропинку в темноте, скользил по земле, по кустам, по камням.

Свет фонарика приближался. Это были трое ответственных патрульных. Двое держали карабины наизготовку. А у того, что светил, на груди висит автомат. «С ними будет трудно справиться тихо. А если начнется стрельба, то немцы на высотах услышат. Тогда они обнаружат канатную переправу и перенесут на нее огонь. И переправе конец», — подумал Ловец, понимая, что тогда он сам и трое десантников останутся отрезанными от своих.

Луч фонарика скользнул по барже. Ловец вжался в ржавое железо. Сердце колотилось. Он слышал, как немцы переговариваются. Один из них что-то сказал, и двое других засмеялись. Потом луч ушел в сторону. Немцы пошли дальше вдоль берега, к тому месту, где недавно горел костер. Но, туда патрульным нужно было идти в обход, потому что между дорожкой, ведущей к причалу, и караульным маршрутом зияла большая воронка от авиабомбы.

Ловец выдохнул. Но расслабляться было рано. Патруль вот-вот обойдет воронку и найдет тела часовых. Тогда немцы из патруля поднимут тревогу. Они и без того насторожились, когда не получили ответ свистком. Ловец обернулся к десантникам. У них были пара минут. Не больше.

Ловец тихо сказал:

— Первые бойцы уже лезут в лодку-корзину. Но немецкий патруль найдет наших часовых. Нам нужно встретить их тихо. Или все пропадет.

Гаранин кивнул. Дорофеев сжал нож. Шульгин поднял автомат, но Ловец покачал головой.

— Без стрельбы. Ножами. Ты оставайся здесь и тяни лодку. Остальные со мной.

Они залегли вдоль берега, в кустах, лицом к приближающемуся свету фонарика. Луч фонарика обогнул воронку и возвращался. Немцы шли к месту, где находился караульный костер. Они еще не нашли тела часовых, но Ловец уже слышал их встревоженные голоса, слышал, как один из них что-то приказал. А время уходило.

— Встречаем, — прошептал Ловец. — Гаранин, — берешь правого. Дорофеев, — левого. Средний — мой.

Они затаились в кустах ивняка, натянув капюшоны маскхалатов и измазав лица глиной, чтобы не отсвечивали. Ловец чувствовал, как ноет под размокшей повязкой нога, задетая еще утром ударом штыка Зибера. Но он не обращал внимания. Он видел только луч фонарика. И немца, который его держал.

Патруль подошел ближе. Один из немцев, тот, что с фонариком, заметил тела часовых. Второй начал доставать ракетницу. Третий вскинул карабин и пристально всматривался в темноту. Но, не в ту сторону. И в этот момент Ловец рванул вперед из кустов.

Он ударил первого ножом в спину, точно под лопатку, в самое сердце. Тот дернулся и упал лицом в грязь. Второй, с ракетницей, начал оборачиваться и получил удар ножом в грудь от Гаранина. Третий хотел выстрелить из карабина, но не успел. Дорофеев перерезал ему глотку.

— Отлично! Тихо сработали! — похвалил Ловец. — Теперь быстро убираем тела.

Они оттащили мертвых немцев к причалу, затащив под настил, чтобы с патрульного маршрута было не видно. Ловец выдохнул. Он посмотрел на берег. Там уже появились первые переправившиеся бойцы с оружием. Еще несколько рейсов лодки-люльки по канату, и плацдарм на этом берегу будет захвачен.

Как только радист Гринько тоже переправился со своей рацией, Ловец приказал передать условный шифр. Это был сигнал. Сигнал для Митрохина. Сигнал для Студеникина. Сигнал для всех советских войск, собравшихся на левом берегу Волги.

«Переправа действует. Плацдарм захвачен. Начинайте».

— Давай в лодку! — сержант Самойлов подтолкнул очередного десантника к канатной переправе. — Да не раскачивай! Лежи смирно! Пошел!

Боец, молодой парень улегся на дно дырявой лодчонки, превращенной в подвесную люльку. Следом за ним — второй. Третий. Четвертый. Залезали очень осторожно и не шевелились, чтобы сохранять балансировку люльки. Канат провисал, пружинил, но держал. И люлька-лодка, удерживаемая направляющими роликами, ползла на другой берег,откуда ее тянули за веревку. Переправа шла медленно, но верно.

— Загрузили. Теперь толкайте люльку! Осторожно, чтобы не перевернулась! — приказал сержант остальным десантникам, тем, что находились рядом с ним на берегу, обеспечивая работу переправы. — Быстрее. Пока немцы не увидели.

Рядом с сержантом командир саперов Еремеев внимательно следил за работой нехитрой конструкции, давая указания саперам. Он снова посмотрел на противоположный берег и мысленно пожелал Ловцу удачи. Потому что без него вся операция пошла бы прахом. Сам Еремеев не рискнул бы организовать подобную переправу, хотя она и была конструктивно очень простой.

Ловец стоял на берегу. Он смотрел, как десантники переправляются. Как канат натягивается. Как лодка-люлька ползет над водой. Он не знал, что в это же время Зибер стоял на высоте, на Полустовой горе. Гауптштурмфюрер смотрел на противоположный берег Волги, подсвеченный вспышками осветительных ракет, и думал: «Ловец придет. Он обязательно найдет способ переправиться». И немец был прав.

Рыжий Рон теперь постоянно находился рядом с Зибером. Он нес карабин, бинокль и вещмешок. Мальчишка был бледен, но держался. Он уже не выглядел испуганным. Он уже свыкся с новыми обязанностями.

— Герр гауптштурмфюрер, мы удержим город? — спросил он тихо.

Зибер посмотрел на Рона, на этого мальчишку, который совсем недавно был школьником, потом — обычным стрелком из пехоты, а теперь случайно стал денщиком офицера СС.

— Удержим, — сказал Зибер. — Ты не должен в этом сомневаться, солдат!

В голосе офицера с ранеными руками звенела сталь. И Рон кивнул. Он не стал спрашивать, как они это сделают, как организуют оборону города. Он просто верил в лучшее и молча нес свою поклажу, помогая офицеру, как мог.

А Зибер смотрел на него и думал: «Этот мальчишка даже лучше, чем люди, вроде Райнера и Гофмана. Потому что он — не фанатик. Он просто делает свое солдатское дело. Такие, как этот Рон, — это будущее Германии. Не фанатики вроде Гофмана. Не идеологи вроде Райнера. А обычные честные солдаты, которые воюют за своих товарищей и за то, чтобы когда-то вернуться к своей семье».