Ловец потерял троих убитыми. Молодых бойцов из пополнения. Он не помнил их имен. Только фамилии: Курганов, Баргудинов и Мамаев. Но он навсегда запомнил их лица. Он имел свойство души запоминать лица тех, кто погиб на его глазах. Еще несколько бойцов получили ранения. Но легкие, потому могли продолжать движение.

— Уходим, — сказал Ловец, взглянув на часы. — Наши танки уже скоро должны появиться здесь.

Танки успешно преодолели болото. Первая гать выдержала. Вторую — укрепили саперы. И по ней пустили пехоту. Третью — использовали для грузовиков. Колонна двинулась вперед уже за болотом на твердой почве. Полковник Митрохин выглядывал из люка своего командирского «КВ» и смотрел в бинокль. Он слышал взрывы гранат впереди и выстрелы возле поворота лесной дороги, ведущей от болота дальше на запад, понимая, что диверсанты Ловца расчищают путь танкистам. Они убирают противотанковые засады. И они умирают, чтобы танкисты жили.

— Хороший командир этот майор Епифанов, — сказал комбриг своему начальнику штаба. — Жалко, если погибнет.

Тот кивнул. Он тоже смотрел на болото.

А Ловец шел впереди. Он не думал о смерти. Он думал о том, что должен сделать. О том, что от него зависит. О том, что если он не прорвется — все, кто погиб на этом болоте, погибли зря.

Он посмотрел на запад. Там, дальше за лесом, была рокадная дорога Гжатск — Ржев. Цель. Если танки ее достигнут и перережут, — немецкая оборона, тщательно выстроенная «жемчужным ожерельем» опорных пунктов вдоль линии «Кенигсберг», начнет рушиться.

— Вперед, — сказал он. — Не останавливаться.

И разведчики-диверсанты пошли дальше. В туман. В неизвестность. В новый поиск.

Ловец лежал в молодом ельнике и смотрел в бинокль. Впереди находилась деревня Алексино. Небольшая, дворов на тридцать, с кривой центральной улицей, с колодцем и разбитой церквушкой без купола. Но именно здесь проходила вторая линия немецкой обороны. И именно отсюда начиналась дорога, ведущая прямо к рокаде Гжатск — Ржев, к ее самому главному дорожному узлу.

Попаданец смотрел на деревню уже десять минут. И то, что он видел, ему совсем не нравилось. Немцы и на второй линии окопались основательно. Вдоль западной окраины — траншеи полного профиля. На восточной — дзот, сложенный из бревен и присыпанный землей. В центре, между домами, — еще одна замаскированная «Ахт-Ахт», ствол которой торчал из-под маскировочной сети. И минометная батарея. Три миномета, установленные за домами, на огородах.

Он опустил бинокль и посмотрел на часы. Выдвижение танков согласовано, но немного времени еще есть. Нужна была связь с артиллеристами. Они уже должны были развернуть гаубичный дивизион. Радист Гринько сидел рядом в кустах со своей рацией. Все было готово. Но Ловец медлил, глядя на серое небо с которого начал накрапывать дождик.

— Товарищ майор, — прошептал сержант Буслаев, лежавший справа. — Чего ждем?

— Жду, пока дождь пойдет сильнее. Он скроет звуки, и мы попробуем подобраться поближе, — ответил Ловец.

Он снова поднял бинокль. В деревне царило какое-то оживление. Немцы забегали. Возможно, они уже знали о прорыве. Возможно, Зибер или кто-то еще успел доложить.

И тут Ловец увидел то, от чего у него сжалось сердце. Из крайнего дома вывели людей. Гражданских. Высокий бородатый старик со связанными за спиной руками и с какой-то фанеркой на груди, молодая женщина с ребенком, еще двое пожилых женщин. Их поставили в ряд возле канавы. Немецкий офицер что-то крикнул. Солдаты подняли оружие, направив стволы на деревенских жителей.

Ловец схватился за снайперскую винтовку. Но внутри что-то оборвалось. Он знал, что демаскирует всю группу, если выстрелит в офицера. Нельзя. Да и не подобрались еще десантники к деревне. Слишком далеко для решительного броска. И слишком мало у него людей… Тогда он повернулся к радисту и приказал:

— Гринько! Передай артиллеристам координаты! Пусть открывают огонь по деревне немедленно!

— Товарищ майор, — радист смотрел на него широко раскрытыми глазами, — но мы же еще должны подождать, когда артиллеристы подтвердят готовность кодом…

— Немедленно свяжись с ними, я сказал! — рявкнул Ловец. — Немцы расстреливают мирных!

Он снова приник к биноклю. Успел увидеть, как женщина закрывает собой ребенка. Как старик делает шаг вперед, загораживая остальных. Как немецкий офицер поднимает руку. Как солдаты целятся. Как старик оседает на землю, схватившись за грудь. Как женщина падает на бок, прикрывая ребенка. Но пули прошивают ее насквозь, и ребенок тоже гибнет.

Когда остальные мирные попадали в канаву, немцы ухмылялись, глядя на их теплые еще трупы. И как раз в этот момент первый снаряд разорвался в двадцати метрах от них, обдав солдат, которые только что убивали беззащитных, роем осколков. Несколько немцев упали на тела тех, кого они только что расстреляли.

Тогда выстрелил и Ловец. Звук от его «Светки» потонул в мощной звуковой волне, поднятой взрывом второго снаряда. Осколки скосили двух немецких автоматчиков. А офицер упал, схватившись за лицо, куда угодила пуля, выпущенная Ловцом.

Но было поздно кого-то спасать. Гражданские уже погибли. Потом второй снаряд накрыл склад мин. И детонация скрыла расстрельную команду в дыму и огне. Ловец опустил бинокль. Руки дрожали. Он не мог прицелиться. Внутри была пустота.

— Я не успел, — прошептал он. — Я не успел!

— Товарищ майор, — сказал тихо сержант Буслаев. — Вы сделали все, что могли.

— Нет, — ответил Ловец. — Я не сделал ничего. Мирные умерли, потому что я медлил с атакой.

Он закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось. Но он не мог позволить себе горевать. Не сейчас.

— Гринько, — сказал он, и голос его стал ровным. — Продолжай корректировку. Пусть ударят по дзоту. По пулеметным гнездам.

Радист кивнул. Он начал передавать артиллеристам корректировки.

А Ловец смотрел на горящую деревню и думал: «Я еще отомщу немцам».

Снаряды летели один за другим. Ловец уже сам корректировал огонь по рации. И гаубицы били по деревне, как по полигону.

— Недолет! — кричал он в микрофон рации. — Двести метров!

Гринько дал устойчивую связь. И Ловец получил возможность направлять удары. Где-то далеко, за лесом, артиллеристы принимали поправки, наводили орудия. И через несколько секунд с востока доносился гул. Снаряд летел по дуге, рассекая воздух, и падал — ближе к цели.

— Еще! — кричал Ловец. — Правее! На полсотни!

Он корректировал, как делал это много раз. Но сейчас каждое попадание было для него не просто боевой задачей. Это была месть. За расстрелянного мальчика. За женщину. За старика.

Очередной залп накрыл дзот. Бревна разлетелись, как щепки. Следующий пришелся по «Ахт-Ахту». Орудие опрокинулось, ствол задрался в небо, словно зенитка снова собралась стрелять по самолетам.

— Накрыли! — крикнул Буслаев. — Прямое попадание!

— Теперь пусть бьют по траншеям и блиндажам! — отозвался Ловец. — Там сидит пехота!

Деревня горела. Деревянные дома разлетались от взрывов. Немцы вскакивали, куда-то бежали, падали, гибли от осколков. Но Ловец не чувствовал удовлетворения. Он смотрел на то место, где расстреляли гражданских. Там уже ничего не было. Только воронки, перепахавшие канаву с телами до неузнаваемости.

Он опустил бинокль, чувствуя, что руки все еще дрожат на нервяке.

Внезапно огонь артиллерии прекратился. Деревня была полностью разрушена. Оставалось только зачистить. Попаданец поднялся, сжимая снайперскую винтовку. Усилием воли он унял дрожь в руках. Пора было работать.

— Вперед! — приказал он. — Мы не могли спасти гражданских. Зато можем добить немцев!

Из дневника Полины Макаровой. Болото Кривое. 06.05.1942

Танки ушли. Они прошли по гатям, которые построили саперы. И я смотрела им вслед. И плакала. Потому что не знала, увижу ли Колю снова. Он ушел с диверсантами. Впереди танков. Расчищать путь. А я осталась здесь. С ранеными. С Афганцем. С грустными мыслями.