Капитан, не обращая внимания на слова комиссара, повернулся к псу и сказал:

— Веди.

И Афганец побежал. Медленно, как мог, прихрамывая, он вел Кравченко через темноту, через лес, через разбитую дорогу. Он знал этот путь. И теперь он вел к лазарету человека, который мог спасти Полину.

Глубокой ночью Зибер сидел в штабе у Райнера и тщательно рассматривал карту. Он не спал вторые сутки. Его раненое плечо ныло. Но он не обращал внимания. Он думал о том, как не допустить обрушения обороны Зубцова.

Он пытался поставить себя на место Ловца, чтобы узнать о том, где он ударит, понять то, как он это сделает. Он знал, что русские не остановятся. Их не остановит неудача первой атаки. За ночь они подтянут подкрепления и снова упорно пойдут в наступление на гряду холмов, преграждающих путь к Зубцову. Как всегда, не считаясь с потерями. Они попытаются прорваться любой ценой.

Понимал Зибер и то, что Ловец с его диверсантами обязательно пойдет впереди остальных войск, чтобы подготовить прорыв. Но, где именно? Где Ловец нанесет удар на этот раз? Прорвавшись по гатям, плацдарм русские заняли большой. И потому какую-то одну точку прорыва было предугадать совсем не просто.

Зибер внимательно смотрел на карту. На обозначения высот и огневых точек, установленных на них. На траншеи. На стыки между батальонами. И тогда он догадался.

— Здесь, — сказал он, ткнув пальцем в карту. — Стык между вторым и третьим батальонами ослаблен рельефом местности. Между двух высот есть длинный овраг, лес и болото. Ловец выберет это место. Я на его месте выбрал бы тоже. Здесь можно просочиться. Внизу по дну оврага протекает ручей. Он заболоченный и непроходимый для техники. Но проходимый для людей. И Ловец пойдет. Он попытается неожиданно обойти нас с тыла отсюда.

Штурмбанфюрер Райнер смотрел на него пристально. Но не спорил. Он уже понял, что Зибер понимает действия этого Ловца лучше, чем кто-либо из немцев.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Я переброшу туда нашу роту «Вольфшанц», — сказал Зибер. — Они — лучшие. Они подготовят засаду. Двойную. Как я учил. С двух сторон. С двух высот поставим пулеметы и минометы. Когда Ловец войдет в овраг — мы его уничтожим. Вот только, необходимо действовать немедленно. Возможно, Ловец уже выдвинулся туда. А мы едва ли успеем к рассвету.

Райнер кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Действуй. Поднимай роту по тревоге. А я передам по радио, чтобы на том участке обороны усилили бдительность.

Зибер вышел из штабного бункера и направился к казармам. Там он поднял всех, и они собрались за пару минут. Сто двадцать эсэсовцев из «Вольфшанца». Отборные убийцы. Каждый из них прошел особую подготовку. Каждый из них умел точно стрелять из любого вида оружия, а, если надо, мог убивать тихо ножом и действовать эффективно в тылу врага, устраивая диверсии и подрывы рельсов, линий электропередач, связи, дорог, мостов и прочих коммуникаций и сооружений.

— Слушайте меня, — сказал Зибер, показывая на карте. — Мы идем к тому оврагу. Русские попытаются пройти через него. Мы устроим там засаду. Мы уничтожим их всех. Никто не должен уйти. Поняли?

Все, вроде бы, поняли. И Зибер повел их к оврагу. Он знал, что делает. Он был уверен в успехе на этот раз. Но он не знал, что противник уже опередил его, что Ловец уже прошел сквозь тот овраг и ждет подкрепление.

Капитан Василий Кравченко вошел в амбар следом за псом и остановился. Внутри было темно. Только одна керосиновая лампа горела в углу, освещая ряды носилок. На них лежали раненые. Много раненых. Десятки. Они стонали, кашляли, бредили. Пахло кровью, потом, мочой и смертью.

А в самом углу за деревянной загородкой на походной раскладушке лежала девушка. Молодая. Бледная. Русоволосая. С мокрым от пота лбом и запекшимися губами. Рядом с ней сидела вторая девушка, темноволосая, — тоже молодая, уставшая до предела. Она меняла компресс на лбу первой. Обе девушки показались Василию смутно знакомыми. Кравченко подошел. Он никак не мог вспомнить, кто это. Но он видел: девушка сильно больна.

— Кто это? — спросил он тихо.

Вторая девушка, которая держала в руках очередной компресс, накладывая его на лоб больной, подняла на него глаза. И в них была такая усталость, такая боль, что Кравченко почувствовал, как что-то сжалось внутри.

— Это Полина, — сказала она. — Старший санинструктор отряда Ловца. Она спасла всех нас. Она стреляла из пулемета. Она вытаскивала раненых. Она была тогда зимой в Великополье, в госпитале. И потом, в бою на разъезде, когда погибла Маша… Вы должны ее помнить… И меня…

Валя запнулась. Слезы потекли по ее щекам.

— Жар, бред, слабость. Еще день-два — и все. В таких условиях разовьется пневмония, и она умрет, — прошептала Валя. — А я не сумею ее спасти. Я не врач. Я ничего не могу сделать. Я не справляюсь…

Кравченко посмотрел внимательнее на Полину. Потом на Валю. Потом на Афганца. Пес лежал рядом со входом. Он устал, положил голову на лапы, но смотрел внимательно, словно ждал, когда же Кравченко поможет.

— Так, — сказал Василий. — Я вспомнил. Вы те самые девушки из партизанского госпиталя. Санинструкторы. Да, видел я вас как-то в Великополье. Но мельком. Потому не запомнил, наверное. Но почему у вас собака майора Епифанова?

Валя объяснила:

— Потому что он оставил пса Полине на попечение, когда на новое задание отправлялся. Полина… Она подруга Ловца. Боевая подруга…

Валя опять запнулась, не зная, как еще объяснить этому капитану. А он спросил:

— Что у вас со связью?

Валя объяснила. А Кравченко повернулся, пошел к остальным раненым и сказал им громко, командирским голосом:

— Ну что, братцы, раскисли? Жить хотите? Или помирать прямо здесь удумали?

— Хотим! — послышалось из углов.

— Тогда вставайте, кто тут телефонисты и радисты? Надо связь исправить. И немедленно.

— Я телефонист. Да по проводу больше пройти не сумею, чтобы обрыв отыскать. Снаряд прилетел. И ноги мне перебило, — сказал один из угла.

А другой сообщил:

— А я радист, да пальцы оторвало взрывом гранаты. Хотел немцам обратно бросить. Схватил уже, размахнулся, да взорвалась, проклятая, прямо в руке. Хорошо еще, что совсем не убила меня… Теперь ключом работать не смогу. Левой не умею…

А Кравченко сказал им:

— Вы вот что, инвалиды связи, если помирать здесь не хотите, то быстро чините рацию или телефон. У вас на двоих три руки и две головы. Этого хватит. Как сделаете, так я подмогу и вызову.

Раненые зашевелились, кое-как присели к рации и начали разбираться. Вскоре выяснилось, что дело не в том, что батареи сели, а в том, что с антенной контакта не было. С помощью указаний от радиста натянули антенну, как надо. И рация заработала. А через некоторое время Кравченко вернулся к девушкам и обратился к Вале.

— Готовьте к эвакуации Полину и всех тяжелых, — сказал он. — Машины будут через двадцать минут.

Валя удивленно посмотрела на него широко раскрытыми глазами и спросила:

— Какие машины? Откуда?

— Я вызвал по рации, — сказал Кравченко. — У меня в батальоне есть две санитарные машины. Они едут следом за нашей маршевой колонной и свернут сюда. А еще я договорился с комбригом Студеникиным. Он выделит еще две машины из своего резерва. И мы вывезем всех раненых в тыл.

Валя не верила своим ушам. Она пробормотала:

— Спасибо вам… Но, почему вы решили нам помочь?

Кравченко посмотрел на Афганца. Пес поднял голову и посмотрел на него в ответ. И в этих глазах было столько всего: надежда, любовь, верность. И Кравченко понял: он не мог поступить иначе.

— Потому что Афганец спас меня под Вязьмой, — сказал он тихо, — Он провел нас по минному полю. Он нашел мины, на которых мы бы непременно подорвались. И он предупредил о приближении немцев. А в бою он перегрызал немцам глотки. Он был нашим десантным псом. И я не мог бросить его в беде, когда увидел на дороге с раненым боком. Где это его так зацепило?