Он сказал помощнику:

— Передайте в войска: подтянуть артиллерию, усилить беспокоящий огонь по городу, — сказал он. — Пусть немцы думают, что мы готовим штурм. Пусть отвлекутся. А тем временем Епифанов сделает свое дело. Если не он, то больше некому.

На закате бой возобновился. Гаубицы с приволжских холмов начали обстрел города. Немецкие пушки отстреливались с городских высот, но стреляли реже редко. Видимо, экономили снаряды. Ловец залег в кустах на пригорке возле левого берега Волги и изучал в бинокль противоположный берег. Темная вода. Сто метров. Немного. Но в холодной воде — это вечность. Он повернулся к лейтенанту Еремееву, который находился рядом.

— Сколько времени нужно, чтобы построить канатную дорогу? — спросил он.

Еремеев почесал затылок. Он был опытным сапером. И он понимал, что это — безумие.

— Товарищ майор, вы собираетесь делать канатную дорогу через реку? — переспросил он. — В боевых условиях? Это невозможно.

— Возможно, — ответил Ловец. — Если делать не в самом городе, а чуть дальше. Здесь, где берег изгибается. Немцы будут отвлекаться на беспокоящий огонь в городе. Они не заметят нас здесь, если мы уйдем на пару километров по берегу вверх по течению Волги. А там мы отыщем тихое место и перебросим канат. И по нему отправим на другой берег людей и вооружение. В подвесной корзине. Быстро.

Еремеев смотрел на него. Потом на реку. Потом снова на Ловца.

— А как мы закрепим канат на том берегу? — спросил он.

— Я переберусь, — ответил Ловец. — Вплавь. С несколькими крепкими десантниками. Мы подтянем канат и закрепим его на подходящем дереве. А остальные наши переберутся по нему.

Еремеев побледнел.

— Товарищ майор, — сказал он. — Это самоубийство. Вода ледяная. Течение сильное. Немцы на том берегу. Они вас заметят. И убьют.

— Не убьют. Мы убьем их, — ответил Ловец. — Пойдем ночью. В темноте. И это единственный шанс. Или мы это сделаем, или немцы успеют подтянуть резервы. И тогда все будет напрасно.

Еремеев молчал. Потом кивнул.

— Хорошо, товарищ майор, — сказал он. — Я сделаю все, что смогу. И мои саперы тоже.

— Готовь канат, — приказал Ловец. — И корзину. Мы пойдем через два часа.

Получив все необходимые полномочия от Берии, лейтенант госбезопасности Сурков начал следствие. Он приехал в Можайск ранним утром. Город до сих пор был разрушен после зимних боев. Но жизнь в нем постепенно возрождалась. Уже работали некоторые предприятия. А завалы на месте разрушенных зданий постепенно разбирали пленные немцы.

Сурков вышел из машины и осмотрелся. Он знал, что ему нужно найти. Он знал, кого нужно допросить сначала. Он хотел раскрыть тайну майора Епифанова. И он был готов к тому, что это будет непросто. Но, он понимал, что ему выпал шанс сделать карьеру. Если только это деликатное поручение Берии будет выполнено.

Первым делом он направился в госпиталь. Туда, где лежала Полина. Он навел справки и узнал, что онаотправлена на лечение в Можайск. С ней необходимо было поговорить. Не в тюремной обстановке. А лучше пока неформально. Сурков знал, что она — близкий человек Ловца. Она могла знать многое.

Когда он вошел в палату, Полина лежала на койке. Она изменилась. Стала бледная и худая. Но главный врач госпиталя, к которому Сурков сначала зашел, сказал, что она вполне в состоянии говорить.

— Вы к кому? — спросил он.

— К ней, — ответил Сурков, кивнув на Полину.

Полина открыла глаза. Она смотрела на Суркова. И в ее глазах была тревога. Она сразу узнала в нем того самого прихвостня покойного Сергеева, который тогда отправил ее под арест, заподозрив в шпионаже.

— Что вам нужно? — спросила она тихо.

Сурков сел на табурет. Достал блокнот.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов. Расскажите мне о майоре Епифанове, — сказал он. — Все, что знаете.

Полина смотрела на него и понимала: этот человек способен на любую подлость. И, раз он снова получил полномочия допрашивать ее, значит, кто-то ему эти полномочия предоставил. Кто-то влиятельный не меньше того Сергеева. И от того, что она скажет, может зависеть судьба Коли. Значит, она должна быть осторожна.

— Что именно вас интересует? — спросила она.

— Все, — ответил Сурков. — Как вы с ним познакомились. Как он появился возле деревни Иваники. Как он воюет. Что он знает. Что он умеет. Все. Про него. И про его собаку.

Полина молчала. Она знала: она не может рассказать всю правду. Потому что Коля не был обыкновенным, как и его пес…

— Майор Епифанов, — начала она медленно, — настоящий герой. Он спас меня. Он спас многих. Он воюет с врагами беспощадно. Он очень точно стреляет. Он один убил больше немцев, чем это способна сделать целая стрелковая рота. Он сбил немецкий самолет. Из винтовки. А вы так можете, товарищ Сурков? Или вы только бумажки умеете перекладывать, да глупые вопросы задавать?

Сурков усмехнулся. Он слышал это уже. Про то, что Епифанов воюет героически. Не только от Полины Макаровой, но и от сержанта Денисова. От лейтенанта ГБ Орлова. От капитана ГБ Игнатьева. От покойного майора ГБ Угрюмова. От многих. И он верил, что воюет Епифанов, действительно, хорошо. Слишком даже хорошо. Так воюет, как другие почему-то не могут. И именно за этим его умением скрывалось нечто. Какая-то тайна. И он найдет разгадку. Рано или поздно.

Зибер чувствовал себя ужасно. Руки почти не действовали. Лицо опухло. Нос распух, губы разбиты. Кровь из ран запеклась, смешавшись с грязью. Форма была порвана, заляпана кровью и копотью. Он выглядел не как офицер СС, а как человек, выбравшийся из мясорубки. Что, в общем-то, было правдой.

В воздухе висело напряжение. Такое, какое бывает перед большим сражением. Или после большого поражения. Зибер стоял перед входом на узел связи, развернутый на возвышенности, и смотрел на часовых. Он шел докладывать обстановку командованию и знал: сейчас решится его судьба. Или он получит резервы и продолжит оборону, или его отстранят и предадут суду. Третьего не дано.

Наконец-то с генералом Вальтером Моделем соединили, и Зибер начал докладывать:

— Обстановка в Зубцове тяжелая. Прямым попаданием бомбы уничтожен наш штаб. Погибли все старшие офицеры. Русские захватили плацдарм в городе на левом берегу Волги. Я принял командование и приказал взорвать мост, чтобы не допустить прорыва русских в центр города…

— Мне уже доложили, что мост взорван. Значит, это вы приказали взрывать? — переспросил Модель. — Мост, по которому отступали наши войска. Мост, на котором находились наши солдаты. Вы приказали взорвать его вместе с ними. Не так ли?

— Так точно, — ответил Зибер, похолодев от ледяного тона генерала. — Это было необходимо. Если бы мост остался, русские перешли бы по нему и взяли город. Там все решали минуты… Я пожертвовал частью батальона, чтобы спасти остальных. Чтобы удержать город… Это было очень трудное решение…

— Но единственно верное в этой ситуации, — закончил за него Модель.

И у Зибера отлегло от сердца. Генерал его понял. Значит, расстрел пока не грозил.

Ловец знал, что канатные переправы при форсировании рек почти никогда не использовали. Тут существовали технические ограничения, неприспособленность канатной переправы для массовой переброски войск и низкая грузоподъемность. Канатные дороги обычно рассчитаны на транспортировку людей и грузов в спокойных условиях, а не на скоростное преодоление преград. Их пропускная способность и устойчивость к боевым нагрузкам были недостаточны для решения задачи форсирования реки массой войск.

Конечно, танки по канатной дороге сложно перебросить. А если пехоту? Почему же не попробовать? Тем более, что речь не шла о массовой переброске войск, а только десантников для осуществления диверсии.

Плавсредств не было. Хитрые немцы заранее держали их на учете. И при любой опасности сразу переправляли на свой берег. Тем более теперь, когда они отступали, и любые лодчонки, плоты и все остальное, что держалось на воде, было использовано для того, чтобы переплыть через реку. Так что наступающим приходилось везти средства для преодоления водной преграды с собой. А ни Митрохин, ни Студеникин об этом не позаботились заранее.