Они побежали. А с той стороны реки приближались немецкие танки. На той стороне послышались выстрелы. Но было поздно. Мост уничтожен. Враги не смогут быстро переправиться.

Все уже думали, что Буслаев и его бойцы погибли, но сержант вскоре догнал их, когда группа Ловца уже подходила к окраинам Алексино. Сержант был ранен. Пуля пробила ему плечо. Но его быстро перевязали бойцы, и он шел сам. Двое его десантников тоже вернулись вместе с ним. Еще двое — отсутствовали.

— Мы все сделали, товарищ майор. Задание выполнено, — доложил Буслаев, тяжело дыша. — Телефонный провод перерезали. Пулеметчиков убили ножами. Тихо, как вы приказали. Но там был еще один пост. Наблюдательный. Минометчиков. Они нас заметили. Пришлось уходить с боем, но мы их всех перестреляли. Потому ни один миномет не выстрелил. Но есть потери. Двое убитых. Рядовые Мансуров и Проценко. Мы не смогли их вытащить. Там танки немецкие подходили…

Попаданец кивнул. Еще одна потеря. Еще две фамилии надо вычеркнуть из списка личного состава. Но мост был взорван. И это — главное. Ценой жизней, но они смогли.

Прибыв с болот обратно в Зубцов, Зибер сидел в бункере у Райнера. Его плечо все еще болело, но он не обращал на это внимания. А штурмбанфюрер Райнер напряженно смотрел на карту и курил.

— Плохие новости. Только что мне доложили, что в районе Алексино обнаружены русские танки, — сказал он Зиберу. — Похоже, русские прорвались через то самое болото, откуда вы отступили. Там прошло много танков. И, я предполагаю, что двинутся они на Зубцов. На это указывает и то, что взорван мост возле Алексино через реку Черная. По этому мосту мы могли бы перебросить резервы. Теперь такой возможности нет. Русские обезопасили себе фланг. Думаю, что там не обошлось без русских диверсантов.

Зибер кивнул. Он знал: это работа Ловца. Только Ловец мог придумать такой безумный план.

— Даже не представляю, как там можно было проехать танкам. Там же сплошная топь! Мы и налегке с трудом переправлялись… Если только русские использовали какие-то понтоны, какие-то плавательные средства, но это очень рискованно. Мы же могли послать авиацию. Вот только погода неподходящая, — пробормотал Зибер. — Я думаю, что такое мог выдумать только этот сумасшедший Ловец. Но я найду его и убью.

Райнер посмотрел на него недоверчиво. В его глазах сквозил холод.

— Нет, не теперь, — сказал он. — На этот раз мы будем действовать иначе. Умнее. Мы не будем охотиться за Ловцом. Мы станем ждать. Устроим засады. Пусть он сам придет к нам. И тогда мы уничтожим его и его людей.

Зибер посмотрел на карту. Он понимал: Райнер прав. Ловец слишком хитер. Если они пойдут за ним, он снова их проведет и ускользнет. Но если они будут просто ждать его? Если они устроят засаду на подходах к Зубцову? Это может сработать.

— У меня есть идея, — сказал Зибер. — Я пытаюсь представить, что сделал бы на его месте. Так вот. Ловец со своими диверсантами обязательно пойдет впереди танков. Он станет расчищать путь от наших противотанковых засад. Он пойдет по лесу, не по дороге, не по открытой местности. И он будет думать, что мы его не ждем. Но мы будем ждать. Мы устроим засаду. Двойную. Тоже в лесу. С двух сторон. Большими силами. И когда он попадет в нее, — мы уничтожим его.

Райнер согласился, он проговорил коротко:

— Хорошо. Действуйте.

— Но мне нужны люди, — попросил Зибер. — Много людей. И хорошее вооружение.

Райнер на несколько секунд задумался, потом сказал:

— Кажется, я знаю, где их взять. У нас есть группа «Вольфшанц». Это особая рота солдат СС. Они имеют диверсионную подготовку. И они сейчас в резерве под Ржевом. Я попрошу их у Гиммлера.

Зибер посмотрел на него с сомнением:

— Вы уверены, что Гиммлер отдаст их?

Райнер усмехнулся:

— Я скажу ему, что мы наконец-то поймаем Ловца. И что этот шанс нельзя упустить, иначе Ловец будет и дальше наносить нам серьезный ущерб. Гиммлер не сможет отказать. Теперь иди, готовься.

Зибер кивнул, встал и пошел к выходу, а Райнер бросил ему в след предупреждение:

— Но помни: если ты снова проиграешь и подведешь не только меня, но и самого рейхсфюрера, — я тебя расстреляю.

Когда Зибер вышел из бункера, он знал: это его последний шанс исправить положение и восстановить собственную репутацию. Если он снова проиграет, — то не Ловец, а он сам будет мертв. Но он говорил себе, что не проиграет, что убьет Ловца. И тогда он наконец-то сможет считать своего брата отмщенным.

Георгий Константинович Жуков сидел за столом в своем кабинете и смотрел на конверт с письмом, адресованным ему. Отправителем значился человек, который уже умер. И, странное дело, этот конверт каким-то образом оказался в ящике письменного стола секретариата при штабе Западного фронта. Кто-то нарочно подложил его туда. Кто-то, кто имел доступ. А обнаружил пакет один из штабных сотрудников Жукова, полковник из оперативного отдела. На пакете было написано: «Донесения и аналитические записки майора ГБ Угрюмова. Генералу Жукову. Лично».

Жуков открыл конверт из вощеной бумаги, извлек письмо и начал читать. Угрюмов писал:

«Товарищ Жуков, прошу Вас ознакомиться с данным документом лично и не передавать его другим лицам. Я провел анализ разведданных, полученных от нашей агентуры в тылу врага, в частности от агента с позывным „Офелия“, которая вошла в доверие к высокопоставленным немецким офицерам в Вязьме из окружения генерала Вальтера Моделя. На основании этих данных я пришел к выводу, что наступление на Харьков с Барвенковского выступа, которое продвигают главнокомандующий Юго-Западного направления маршал С. К. Тимошенко и член Военного совета Н. С. Хрущев, является катастрофической ошибкой. По сведениям „Офелии“, Никита Сергеевич Хрущев работает на немецкую разведку. Он сознательно подталкивает нас к наступлению, которое немцы ожидают и к которому готовятся. Если мы начнем наступление на Харьков, то понесем тяжелейшие потери, а немцы нанесут нам контрудар и окружат наши войска. Прошу Вас доложить об этом товарищу Сталину и настоять на отмене наступления на Харьков».

Жуков перечитал несколько раз. Угрюмов был опытным контрразведчиком, который не делал поспешных выводов. Если он писал, что Хрущев работает на немцев, значит, у него были серьезные основания так считать. Генерал стал читать дальше:

«Товарищ Жуков, по моим данным, немцы готовят к третьей декаде мая масштабную операцию по зачистке лесов к югу от Вязьмы, — операцию „Ганновер“ против 1-го гвардейского кавкорпуса Белова. Они начнут стягивать в том направлении резервы уже в первых числах мая. Это значит, что на Ржевском выступе непосредственно под Ржевом их оборона временно ослабнет. Если мы нанесем удар через болота к югу от станции Панино в мае, мы сможем прорваться к Зубцову и перерезать рокадную дорогу Гжатск — Ржев. Это нарушит снабжение всей ржевской группировки немцев. Прошу Вас рассмотреть этот вариант».

Жуков усмехнулся. Угрюмов предлагал прорыв через болота. Это было безумие. Но. Именно это же предложил и майор Епифанов! И эту операцию «Топь» сейчас реализовывали на театре военных действий.

Он прочитал еще:

«Если Вы читаете это, товарищ генерал, значит, меня уже нет в живых. Прошу Вас: не ищите тех, от кого я получил все эти разведывательные сведения. Главный информатор, Офелия, уже мертва, как и другие мои агенты, добывшие эти важные сведения ценой своих жизней. Важно другое: я оставил после себя кое-какие технические образцы, которые могут изменить ход войны. Они находятся на Объекте-12. Пусть ученые работают над ними. Они — наше будущее».

Жуков отложил записку. Он понял: Угрюмов знал что-то. Ему были доступны какие-то особые сведения, происхождение которых он не желал объяснить. Он писал об «Офелии», о немецком шпионе Хрущеве. Но он не писал о доказательствах. Он писал, что «провел анализ». Но какой анализ мог дать ему такие данные? Ответ на этот вопрос Угрюмов унес с собой в могилу.