Он отложил карту и посмотрел на реку. На мост. На противоположный берег, где уже виднелись русские. Они ставили дымовую завесу. Видимо, опасались, что по ним будут бить с Московской горы. Но бить было нечем.

Берия сидел за столом и смотрел на донесения. Он читал их внимательно и вдумчиво. Он понимал: то внезапное изменение ситуации, которое произошло в Крыму, — не случайность. Это результат какой-то неожиданной информации, которой до последнего момента у Генштаба не было. Но которая имелась у кого-то другого и была неожиданно предоставлена Василевскому.

Он еще раз пересмотрел бумаги в папке. Там лежали доклады от разных сотрудников. И записки покойного майора ГБ Угрюмова. И еще один документ, докладная от капитана ГБ Игнатьева. Игнатьев был направлен для проведения испытаний нового снаряжения и вооружения в отряд Епифанова, но его ранили в бою и потом эвакуировали в госпиталь. Он писал о «странном и героическом майоре Епифанове». О его «необычных знаниях». О том, что он «слишком многое понимает и слишком хорошо обучен». О том, что он «способен противостоять лучшим немецким диверсантам на равных».

Берия отложил бумаги. И посмотрел в окно. На Москву. На Кремль. На ночное небо. Он снова засиделся в кабинете до глубокой ночи. Все это время, — с момента гибели капитана ГБ Сергеева в Можайске, — он проводил свое собственное расследование, сопоставляя факты. И теперь пришло время делать выводы. Они оказывались неожиданными, хотя и не касались гибели Сергеева напрямую.

«Значит, есть кто-то, некий провидец, кто может знать будущее, — подумал Берия. — И этот кто-то, похоже, тот самый Епифанов, Ловец, ближайший сотрудник покойного Угрюмова. А Габуния, возможно, его связной. И Василевский тоже участвует в этой игре».

Берия усмехнулся, протирая пенсне носовым платком. Он никого из них не боялся. Но он понимал: имеется ценнейшая информация, которую Угрюмов и Ловец добыли неизвестно откуда вместе с необычными образцами снаряжения и вооружения. И это не просто знание. Это — власть. Даже не та, которую дают должности. А гораздо более сильная власть над событиями, которую дает знание будущего. И необходимо срочно выяснить причину этого знания.

Он вызвал помощника.

— Габунию ко мне, — сказал он. — Завтра. В десять утра. И подготовь мне дело на майора Епифанова. Все, что есть на него сейчас. Все, что было раньше. И все, что могло связывать его и покойного Угрюмова.

Габуния не спал всю ночь. Он думал о том, что Берия может что-то узнать. Рано или поздно. Но он не ожидал, что узнает так быстро.

Телефонный звонок раздался в шесть утра. Из Москвы. Из приемной Берии сообщили: «Товарищ Габуния. Вас ждут. Сегодня. В десять. Лично Лаврентий Павлович».

Габуния положил трубку. Посмотрел на смартфон. Тот самый. Который он показывал Василевскому. Который он изучал ночами. Который он прятал от всех. Кроме Ильина и Денисова.

Он знал: если он отдаст смартфон Берии — тот использует его. Но как? Для власти? Для интриг? Для устранения конкурентов? Или для победы? Он не знал. Но он знал другое: если Берия получит смартфон, — он получит знание будущего. Все знание. О Сталине. О войне. О развале СССР. О своей собственной судьбе. И тогда он станет невероятно могущественным диктатором. Потому что все задатки диктатора у Берии уже и без того есть.

Габуния открыл сейф. Достал смартфон. Посмотрел на экран. На карту. На даты. На будущее.

«Что делать? — подумал он. — Показать Берии? Отдать? Спрятать? Уничтожить?»

Он подошел к окну. Посмотрел на лес. На весну. На рассвет над Советским Союзом, который еще не знал, что Германия будет побеждена через три года, но в будущем произойдет страшная геополитическая катастрофа, которая разрушит сам СССР изнутри… И Габуния принял решение пока не говорить ничего.

Габуния вошел в кабинет ровно в десять. Берия сидел за столом. Смотрел на него. Молча. Долго. Потом указал на стул, проговорив:

— Садитесь, товарищ Габуния.

Габуния сел. Он не показывал волнения. Но внутри все сжалось.

— Я читал ваши доклады, — сказал Берия. — Очень интересно. Новый математический метод. Прогнозы. Керчь. Харьков. Удар на Сталинград, который планируют немцы. Вы узнали, что будет. И вы не доложили мне.

— Я доложил товарищу Василевскому, — ответил Габуния. — Через Генштаб. Одновременно послал доклад и вам в канцелярию. У меня есть регистрационный номер. Как положено.

— Как положено? — переспросил Берия и усмехнулся. — Вы же знали, что я курирую ваш Объект-12 и все разработки, которые производятся на этом объекте. Вы знали, что все материалы должны сначала идти через меня. Но вы одновременно доложили и Василевскому. Без моего ведома. Почему?

Габуния молчал. Он не мог сказать правду. Не мог сказать: «Потому что вы бы забрали смартфон себе. И использовали бы его для роста своей личной власти».

— Я хотел, чтобы информация дошла до Ставки быстрее, — наконец сказал он. — Василевский — начальник Генштаба. Только он мог принять военное решение оперативно. Или товарищ Сталин. Но, к товарищу Сталину я попасть не мог…

Берия кивнул. Он не верил в подобное обостренное чувство долга, хотя, формально Габуния не сделал ничего предосудительного.

— Хорошо, — сказал Берия. — Оставим это. Скажите мне другое. Откуда у вас эти данные? Настоящие данные. Не этот «математический метод Ильина на основе множества факторов». А настоящие исходные предпосылки. Вы знаете будущее. Как?

Габуния замер. Он понял: Берия знает правду. Или догадывается. Или проверяет.

— Я не понимаю, о чем вы, товарищ Берия, — сказал он робко.

Берия встал из-за стола. Подошел к посетителю. Остановился рядом очень близко.

— Не понимаете? — сказал он тихо, глядя в упор через пенсне. — А может, вы понимаете. Может, вы знаете. Может, у вас есть что-то, что вы скрываете. Что-то, что принадлежит не вам. А государству. Народу. И будущему.

Габуния смотрел ему в глаза. Он не отводил взгляда. Он знал: если он отведет — Берия поймет, что он что-то скрывает.

— У меня нет ничего, — твердо сказал он. — Кроме докладов, которые вы читали. Кроме нового математического метода Ильина.

Берия смотрел на него. Пристально и недобро. Потом отвернулся. Подошел к окну. Посмотрел на Москву. Потом проговорил:

— Так уж и нет? А, может, все-таки забыли о чем-то? Когда вспомните — скажете. И знайте: я буду тщательнее наблюдать за вами. За вашим объектом. За всеми исследованиями. За вашими учеными. За вашим Епифановым. Кстати, что вы думаете про этого майора? Не кажется ли он вам странным?

Габуния ответил честно, что думал:

— Товарищ Епифанов — герой. Он сражается на переднем крае, рискует жизнью каждый день. Он не предатель. Он не враг. Он — наш человек. Советский.

Берия посмотрел на него внимательно. Потом проговорил:

— Я тоже так думаю. Но у него есть некоторые странности в поведении. Например, свидетели видели, как он разговаривал с собакой. И, возможно, он знает что-то интересное. Что-то необычное. Например, про будущее. Я пока не понимаю, откуда он мог получить подобные знания. Но, я это выясню. Рано или поздно. Идите.

Габуния вышел. Он шел по коридору. Медленно и спокойно. Но внутри у него все кипело. Он знал: это не конец. Это лишь начало. Берия не отступит. Он будет искать. Он найдет. И тогда — все рухнет.

Он вышел на улицу. Посмотрел на небо. На весну. На мир. И подумал: «Я должен предупредить Василевского. И Епифанова. И Денисова. И Ильина. Их всех. Пока не поздно. Берия начал копать, значит, дело добром не кончится».

Зибер стоял у разбитого танка. Он смотрел на мост через Волгу. Тот самый мост, который теперь был единственной ниточкой, связывавшей отступающие немецкие части с центром города. И тот самый мост, который русские обязательно попытаются захватить.

Унтер Клюгер все-таки смог организовать сопротивление на подходах к мосту. Как и обещал Зиберу. Ветеран был опытным младшим командиром. Он смог быстро собрать из отступающих солдат сводную группу прикрытия. Но, сколько они продержатся? Зибер не думал, что долго.