— На болоте, — ответила Валя. — Когда мы там от немцев отбивались, чтобы гать саперы смогли построить.

Капитан присел на корточки рядом с псом и погладил его. Потом подошел к Полине и взял ее за руку. Рука ее была горячей, а взгляд не фокусировался, глаза закатывались, как у человека, который на грани.

— Держись, сестренка, — сказал он. — Мы тебя вытащим. Слышишь? Мы вытащим.

Полина все-таки сфокусировала глаза, мутные от жара. Она посмотрела на капитана. Но не узнала, лишь прошептала:

— Коля… Ты вернулся?

Кравченко сжал ее руку.

— Нет, — сказал он. — Я не Коля. Я Вася. Но Коля вернется. Обещаю. А пока — выздоравливай.

Первые машины пришли через полчаса. Два грузовика с красными крестами на бортах. Потом — еще два. Кравченко лично руководил погрузкой. Он таскал носилки вместе с санитарами и с легкоранеными бойцами. Он не командовал, он работал, потому что людей на погрузке не хватало. Рукава его шинели были закатаны, на лбу выступил пот, но он не останавливался.

Когда машины с ранеными тронулись, Кравченко стоял и смотрел им вслед. Он думал о том, что должен был успеть к высотам. Что Ловец ждет подкрепления. Что бой будет тяжелым. Но он также думал о том, что не мог поступить иначе. Потому что есть вещи, которые важнее приказа. Важнее войны. Важнее всего.

В это время из темноты показался еще один грузовик. Еще одна резервная полуторка батальона, которая везла боеприпасы. Он предупредил по рации, чтобы заехали и за ним. Он повернулся к шоферу:

— Догоняем нашу маршевую колонну. Быстро.

И они поехали. В темноту. В новый бой. Но теперь у Кравченко было чувство выполненного долга. Уверенность, что он поступил правильно. Что он спас девушку, которая спасала многих. Что он отдал долг псу, который спас его.

Габуния не спал всю ночь. Он сидел в своем кабинете, запершись, и изучал смартфон. К утру он знал больше, чем любой человек, живущий в этом времени. Он знал, что провалится наступление на Харьков. Знал, какая битва развернется под Сталинградом. Знал про удар немцев на Кавказ. Знал, что будет с Севастополем. Знал, что будет в следующем году под Курском. Знал, что будет в 1944-м. Знал про Победу и про ее огромную трагическую цену. Знал, что будет с Берией, с Абакумовым, с Судоплатовым, с Хрущевым. Знал, когда умрет Сталин. И когда перестанет существовать СССР.

Вот только, он не знал, что должен со всеми этими знаниями делать. И это мучило больше всего. Утром он вызвал к себе Ильина. Ученый вошел бледный, с красными глазами — он тоже не спал. Он, наверное, ждал нового ареста и этапа. Или даже расстрела. Но Габуния посмотрел на него спокойно и сказал:

— Садитесь.

Ильин сел. Руки его дрожали.

— Я изучил устройство, — сказал Габуния. — Точнее, те материалы, что записаны внутри него в электронном виде. И я принял решение.

Он замолчал. Ильин смотрел на него, не дыша.

— Это устройство останется у меня, — продолжил Габуния. — О нем не узнает никто. Ни Берия. Ни Абакумов. Ни Жуков. Никто. Вы меня поняли?

Ильин кивнул. Но в его глазах застыл немой вопрос.

— Вы хотите знать, почему? — спросил Габуния.

Ильин снова кивнул.

— Потому что, если об этом узнают наверху, — сказал Габуния, — то начнется такая игра, в которой погибнут многие. И вы. И Денисов. И Епифанов. И я. И, возможно, многие другие. Вы понимаете, о чем я?

Ильин понимал. Он был ученым, но не был наивным. Он знал, как работает система. Знал, что за такое устройство могут убить. Знал, что за такое устройство могут уничтожить целые институты. Потому сразу написал доклад Габунии. Когда Денисов показал содержимое устройства, Ильин сразу понял, что сам с такими знаниями не справится. Не его уровень.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Ильин тихо.

Габуния встал и подошел к окну. За окном шумел под ветром лес. Где-то далеко шла война. Где-то там были все те, кто сражался и умирал. Но здесь, в тылу, были свои собственные сражения в кабинетах. Тихие и незаметные, но иногда не менее важные, чем на передовой.

— Я собираюсь использовать этот прибор, — сказал Габуния. — Но не для себя. Для дела. Для Победы.

Он повернулся к Ильину.

— Вы читали, что будет под Сталинградом? — спросил он.

Ильин кивнул и проговорил:

— Нельзя нам сейчас наступать на Харьков, лучше укрепить оборону на южных направлениях. Тогда, возможно, немцы не прорвутся так далеко. И в Керчи скоро нас ждет разгром…

— Я тоже прочитал, — сказал Габуния. — Теперь знаю. И я знаю, что если мы не предупредим того, кого должны, — то немцы дойдут до Волги. И Севастополь падет к июлю… — он замолчал. — Тогда погибнут еще сотни тысяч…

Он показал пальцем на смартфон и сказал:

— Здесь есть информация о том, как немцы будут наступать. Где. Когда. Какими силами. Если мы передадим это наверх — мы сможем спасти множество жизней. Но передать это нужно так, чтобы никто не спросил, откуда информация.

Ильин смотрел на него. Он начинал понимать.

— Вы хотите использовать меня, — сказал он. — Как прикрытие.

Габуния кивнул.

— Да. Вы — ученый. Математик, инженер, изобретатель-оружейник. Вы можете сказать, что вывели это аналитически. Что вы разработали особую методику прогноза, с помощью математического расчета проанализировали военные данные, движение войск, действия немцев. Что вы разработали новый математический метод и сделали научный прогноз. Я подтвержу. Я — начальник объекта. Мне поверят.

Ильин молчал. Он думал. Потом спросил:

— А если не поверят?

Габуния усмехнулся.

— Тогда нас обоих расстреляют, — сказал он. — Но я не собираюсь этого допустить.

Он сел за стол и открыл смартфон.

— Смотрите, — сказал он. — Вот данные только по одному направлению. Немцы начнут наступление в июле. Главный удар — на Сталинград. Они хотят перерезать Волгу. Но, если мы теперь это знаем заранее, мы можем подготовиться. Мы можем укрепить оборону. Мы можем перебросить резервы. Мы можем прикрыть это направление.

Ильин смотрел на маленький экран вместе с начальником. Он видел карты, схемы, даты. Он видел будущее.

— Это… Невероятно, — прошептал он, не в силах скрывать свой восторг от технического совершенства прибора.

— Да, — сказал Габуния. — И это — наша ответственность. Мы должны использовать смартфон. И мы должны сделать так, чтобы он не попал не в те руки.

Он выключил смартфон и посмотрел на Ильина. Потом спросил:

— Вы готовы сотрудничать?

Ильин посмотрел на него. Потом кивнул.

— Готов, — сказал он.

Ловец лежал в кустах на краю оврага и смотрел на немецкие траншеи. До рассвета оставалось меньше часа. Уже должно было подойти подкрепление, — батальон Кравченко. Но его все не было.

— Товарищ майор, — прошептал Самойлов. — Слышите?

Ловец прислушался. С востока доносился шум моторов. Танки. Много танков. И они начали прогревать моторы перед атакой.

— Это Митрохин, — сказал Ловец. — Он начал движение.

Он посмотрел на часы. Если Митрохин атакует высоты с фронта, а Ловец ворвется между немецкими батальонами и ударит с тыла — враги не выдержат. Но для этого нужно было, чтобы подошел Кравченко со своим батальоном. А его все не было.

И тут Ловец увидел в отсвете от очередной немецкой ракеты силуэт овчарки. Афганец! Из темноты выбежал пес. Он хромал. Его бок был перевязан. Но он бежал. А за ним тихо шли люди. Много людей. Десантники.

— Рад снова видеть, товарищ майор! — сказал Василий Кравченко, появляясь из темноты. — А нас ваш пес привел, видно, по вашему запаху! Я не зря взял его с собой в машину у Вали с Полиной. Они передавали привет.

Ловец смотрел на Афганца. Пес сидел рядом с ним, тяжело дыша. Он сделал то, что не мог сделать никто. Он привел помощь.

— Спасибо, дружище, — прошептал Ловец, гладя пса по голове. — Ты очень вовремя.

Потом Ловец повернулся к Кравченко и сказал: