Они сошлись снова. Штык Зибера и нож Ловца кромсали воздух острыми лезвиями. Зибер двигал штыком быстро и яростно, но Ловец был еще быстрее, каждый раз избегая попаданий штыка по своему телу. В левой руке он по-прежнему сжимал за ствол «папашу» без патронов со снятым диском магазина, действуя им, как дубиной. Отбивая автоматом штыковые удары, он атаковал сам, совершая резкие выпады длинным ножом правой рукой.
А еще Ловец бил ногами. Профессионально. Зибер уступал ему в этом умении. И постепенно он начал отступать. Его левое плечо, — то самое, что было ранено до этого, но уже успело поджить, — ныло нестерпимо, снова получив рану от ножа, удар прикладом «папаши» и два удара сапогом Ловца. Зибер чувствовал, как левая рука немеет, как карабин со штыком становится тяжелым.
Ловец это видел. Он нанес еще один удачный удар ногой, потом добавил прикладом. И Зибер отлетел назад. Упав спиной на бетонную стенку дота, он выронил карабин. А Ловец ударил его прикладом в лицо. И кровь хлынула у Зибера из носа и из разбитых губ. А Ловец шагнул вперед и занес свой окровавленный нож для добивающего удара.
И в этот момент что-то ударило его сзади. По голове. Сильно. Мир поплыл, закружился, и Ловец упал на колени. Оружие выпало из его рук.
За ним стоял Отто. Он вышел из дыма весь израненный. С окровавленной головой и с карабином в руках. Без патронов и без штыка. Только с оптическим прицелом. Прикладом он ударил Ловца по затылку, и теперь заносил приклад для второго удара, чтобы добить.
Но Зибер крикнул:
— Нет! Стой, Отто, он мой!
— Герр гауптштурмфюрер! У вас кровь на лице! — крикнул снайпер, опуская карабин.
Зибер стоял на коленях, прижимая правую руку к разбитому носу. Левая висела плетью. Он оттер кровь рукавом своего офицерского кителя и посмотрел на Ловца, который лежал на дне траншеи, оглушенный. И он улыбнулся. Разбитыми прикладом губами. Кривой окровавленной улыбкой.
— Теперь я наконец-то убью тебя, Ловец! — проговорил он.
Он снял штык с карабина и занес его над Ловцом, чтобы добить. Но, в этот момент из дыма, прихрамывая, возникла овчарка с перебинтованным боком. Афганец наконец-то нашел своего командира в хаосе боя и в едком дыму, который отбивал обоняние. Пес сразу набросился на Зибера с яростью, которой тот даже не ожидал. Пес свирепо зарычал и вцепился зубами в правую руку Зибера, — в ту самую, в которой был штык. И он сжал челюсти со всей силой.
Зибер заорал от боли. Штык выпал из его пальцев. Он пытался стряхнуть пса, тряс рукой, бил ею о бетонную стенку дота в надежде, что пес отпустит. Но, Афганец не разжимал челюстей. Он висел на руке Зибера, как бульдог, и рвал мясо, рвал сухожилия, рвал кости.
— Убей его! — закричал Зибер Отто. — Убей эту чертову собаку!
Отто поднял приклад. И ударил. Удар пришелся псу по спине. Раздался хруст. Афганец взвизгнул, но не разжал челюстей. Он висел на руке Зибера. И рвал плоть.
Отто ударил снова. И снова. Приклад опускался и поднимался, как кузнечный молот. Но пес терпел боль и не разжимал челюстей. Он знал: если он отпустит, — Ловец умрет. И он не отпустил.
Отто снова поднял приклад, чтобы добить и пса, и Ловца. И в этот момент из дыма выскочил десантник. Молодой русоволосый парень лет восемнадцати с автоматом в руках. Он не стрелял — патроны кончились. Но он сразу бросился на Отто, сбив его с ног ударом приклада.
Хромой снайпер упал на дно траншеи. Десантник кинулся к нему и замахнулся прикладом снова. Но Отто был опытным бойцом. Даже раненый, упав, он успел выставить карабин и ткнуть парня прикладом снизу между ног. Десантник скривился и схватился за промежность. А Отто нанес еще один удар. И теперь десантник упал, а сам Отто встал.
Но из дыма вышли еще двое с другой стороны. И за ними шли другие. Они окружали Отто и Зибера. А больше на КП никого не осталось. Остальные солдаты уже или закончились, превратившись в трупы, разбросанные повсюду, или отступили без приказа.
Зибер посмотрел на мертвецов. Потом на Ловца, который все еще лежал без сознания. Потом на Афганца, который висел на его руке и не разжимал челюстей, хотя из его пасти текла кровь: его собственная собачья смешивалась с человеческой кровью из прокушенной руки Зибера.
Зибер понял: он безнадежно опоздал с приказом отступать. И сейчас его убьют русские десантники. А он ничего не может сделать. Левая рука у него отбита и не действует, а правая застряла в пасти у овчарки. И он не может даже добить Ловца. Отто снова вскочил и дрался с десантниками. Он был сильным солдатом. Даже израненный он не сдавался, сдерживая натиск двоих десантников в одиночку. Но, надолго ли его сил еще хватит?
И тогда Зибер принял решение. Он сам укусил овчарку. Впился зубами ей в нос и в этот момент резким движением выдернул правую руку из пасти свирепого пса. Пальцы были прокушены до костей, изувечены, но он выдернул. Кровь хлынула ручьем. Афганец рухнул на дно траншеи, но даже там его челюсти продолжали двигаться, пытаясь схватить руку снова. Но схватить он уже не мог. Он больше не мог встать на лапы с перебитым позвоночником.
Зибер отшатнулся. Он посмотрел на Отто, который все еще сдерживал натиск.
— Отходим! — крикнул ему Зибер. — В дым. Вниз по склону. Быстро.
Они побежали. Сквозь дым. Сквозь траншеи. Десантники стреляли в их сторону, но дым был густым, и пули уходили в молоко.
Зибер бежал, прижимая к себе изувеченной правой рукой левую, болтающуюся, как плеть. Все вокруг по-прежнему стреляло. К русским подходили новые силы, еще не растратившие боезапас. И они открыли плотный огонь. КП русские захватили, и бой перекинулся дальше, к батареям.
Рядом шальная пуля сквозь дым настигла все-таки Отто. И снайпер упал, как подкошенный. Но Зибер не оглядывался. Он бежал дальше и не знал, погиб ли Отто, или только ранен. Но он знал, что проиграл этот бой.
Когда дым начал рассеиваться, Ловец пришел в себя. Голова гудела, как колокол. Он поднялся на колени, огляделся.
Траншея была полна тел. Десантники и эсэсовцы лежали вперемешку в самых немыслимых позах. Кровь текла по дну траншеи красными струйками, смешиваясь с грязью. Воздух пах порохом, гарью, кровью и дерьмом. Кто-то обделался перед смертью.
Рядом на дне траншеи лежал Афганец. Пес дышал тяжело. Его спина была разбита. Позвоночник был перебит. Он не мог двигаться. Но он был жив. И он смотрел на Ловца.
Ловец опустился на колени рядом с ним. Он погладил пса по голове. Осторожно, боясь причинить еще большую боль. Но пес даже не вздрогнул. Он просто смотрел на Ловца. И в его глазах было что-то такое, от чего у Ловца сжалось горло.
— Афганец… — прошептал он. — Ты снова спас меня. Ты настоящий герой.
Пес смотрел на человека. И в этот момент Ловец снова почувствовал, как будто пес говорил с ним. Не словами — мыслями. Как будто в его голове прозвучал голос. Знакомый голос.
«Я выполнил боевое задание, отвоевался…»
Ловец замер. Он посмотрел на пса. Пес смотрел на него. И в его глазах было человеческое выражение.
«Не горюй, командир… Быть может, я попал сюда, чтобы выполнить эту задачу… Чтобы ты жил дальше… Ты важнее, чем я. Я был нужен лишь для помощи… Я выполнил свою миссию. И теперь я ухожу», — мысленный голос становился слабее.
Афганец дышал все тяжелее. Ловец побледнел. Он не знал, как помочь этой удивительной собаке, внутри которой жил такой же попаданец, как и он сам. Лейтенант Кондрашов, воевавший в Афганистане на закате СССР, который погиб там и стал овчаркой тут…
Пес-попаданец закрыл глаза. Но потом снова открыл их и передал Ловцу еще одну мысль:
«Я кое-что понял, товарищ майор… Такие, как мы, не умирают… Мы просто попадаем… Снова и снова…»
И вдруг мысленный голос замолк. Глаза Афганца остановились. Его тело обмякло. Он умер.
Ловец сидел, держал мертвого пса на руках, и не мог пошевелиться. Он смотрел на его окровавленную морду и не мог поверить в эту смерть. Ему всегда казалось, что попаданцам должна сопутствовать какая-то особенная удача. И вот теперь этот миф был разбит вместе с новой смертью Кондрашова в теле собаки. Неужели он снова куда-то попадет? Он посмотрел на изувеченную перебитую спину Афганца и подумал: если это правда, если в псе жила душа Кондрашова, то, может быть, он сейчас тоже попал куда-то? В новое тело? В новую жизнь? И, может быть, там, куда он попал, ему будет лучше? Ловец не знал. Но он мысленно пожелал Кондрашову — или тому, кем он теперь был: «Счастливого попадания, товарищ лейтенант…»
