Потом Ганс приказал отступать. Но самого Ганса через минуту убило. Пуля попала в сердце. Потом кто-то закричал, что высоты взяты русскими. Что надо немедленно отходить к Зубцову. К мосту через Волгу. И все побежали.

И Рон бежал вместе со всеми. Он думал только об одном: как выжить. Но, он не бросил свой карабин. Он побежал вниз с холма к дороге. Вокруг были другие солдаты. И еще много каких-то людей. Они тоже бежали. Кто-то падал. Кто-то кричал. Кто-то ехал на телеге или даже на грузовике. Все стремились к мосту, туда, где было спасение.

И тут он напоролся на Зибера. На офицера СС в грязном мундире. С перевязанными руками. С разбитым лицом. Кровь запеклась на его подбородке. Он смотрел на бегущих. И в его глазах было что-то такое, от чего Рону стало не по себе. Так он сказал.

Рон испугался, когда Зибер схватил его за воротник. Правая рука Зибера была перевязана, но большой и указательный пальцы двигались, придавая руке сходство с клешней. И это произвело впечатление на Рона. Теперь он сделался денщиком офицера СС и даже, вроде бы, гордился этим. Он сам так сказал.

Они переждали бомбежку в канаве, потом бомбы перестали падать на дорогу и вторая волна самолетов ушла дальше на Зубцов. Город горел. В небе завязался бой самолетов.

А потом все стихло. Некоторые самолеты упали, другие улетели. Дым медленно рассеивался. Дорога была усеяна телами. Воронки зияли повсюду. Горели машины. Раненые стонали. Кто-то полз. Кто-то кричал. Кто-то просто лежал и смотрел в небо мертвыми глазами.

Зибер поднялся. Он посмотрел на дорогу. Потом на Рона.

— Идем, — сказал он.

Они пошли в сторону моста. Зиберу надо было перейти через Волгу к центру Зубцова. Туда, где был штаб СС в городе. Но, на мост было не попасть. Толпа отступающих в панике брала его штурмом, толкая и сминая друг друга.

И тут Зибер услышал гул танковых двигателей. Он узнал звук немецких танков. Их моторы звучали иначе, чем у русских. Он обернулся. Несколько танков ползли по дороге. Танкисты отступали, расстреляв боезапас. Но машины еще оставались исправными.

Командир головной «четверки», молодой лейтенант, наполовину торчал из открытого люка. Он заметил Зибера. Увидел его форму и перевязанные руки. Он понял, что перед ним раненый офицер из СС. Он остановил танк. И они с Роном забрались наверх. Клюгер тоже был рядом, он помог подсадить офицера на броню.

Зибер с трудом удерживался на танке в движении, стараясь цепляться изувеченными руками, преодолевая боль. Ветер бил в лицо. Дым от пожаров щипал глаза. Он смотрел на то, как толпа у моста быстро расступается перед танками, потому что никто не желает попасть под гусеницы. Им дали дорогу. И они переехали мост, въехав в центральную часть Зубцова.

Танки остановились на площади. Они слезли с брони. Зибер посмотрел на Рона и сказал:

— Ты остаешься со мной. Ты мне нужен.

Рон кивнул. Он не знал, что это значит. Он не мог сказать «нет» офицеру. Он просто стоял и смотрел. На горящий город. На мертвых, лежавших на улицах. На Зибера с его разбитым лицом и перевязанными руками. И парень не понимал: что будет дальше? Но и Зибер не знал ответа.

Когда Зибер добрался до центра города, действие обезболивающего притупилось, и боль в руках снова сделалась такой сильной, что затмевала все остальное. Он брел по разбитым улицам Зубцова за своим новым денщиком Роном, спотыкаясь о кирпичи и обломки досок, и смотрел на то, что осталось от города после бомбардировки.

Дома были разрушены. Крыши сорваны. Стены обвалились. Всюду валялись трупы. Немецкие солдаты и местные жители. А еще мертвые лошади. Все это смешалось у него перед глазами в одну кровавую кашу. Пахло гарью, порохом, паленой шерстью и смертью. Город горел в нескольких местах. И этот запах пожарищ въедался в легкие.

Зибер кое-как добрался до того места, где раньше стоял штаб. Там мало что осталось. Одни руины торчали на месте бывшего здания школы: остатки стен и груды битого кирпича на месте штаба… Прямое попадание. Бомбы пробили крышу каменного школьного строения, где размещался штаб, и взорвались внутри. От двухэтажного кирпичного здания осталась только половина стены и груда обломков. Искореженные балки. И тела погибших, когда с неба прилетела смерть.

Зибер искал глазами Райнера. Искал своего командира. Искал человека, который приказал ему найти и уничтожить Ловца. И который угрожал расстрелять его самого, если он снова провалит задание.

Он нашел его под обломками стены. Рон и Клюгер помогали в поисках, откидывая в сторону обломки досок и кирпичей. Но Райнера было трудно узнать. Лицо обгорело. Руки скрючились. Но разорванный взрывной волной мундир штурмбанфюрера СС не оставлял сомнений. Тем более, когда Рон по приказу Зибера извлек документы из внутреннего кармана погибшего. Райнер был мертв. Как и все, кто находился рядом с ним в здании штаба.

Зибер смотрел на изуродованное взрывом тело своего командира. И не чувствовал ничего. Лишь пустоту. Ту самую пустоту, которая жила в нем с момента гибели брата. Ту самую, которая гнала его вперед, чтобы мстить.

Он медленно осмотрелся. Вокруг были только руины. И трупы. И тишина. Такая, что звенело в ушах. Прямое попадание… Здание сложилось, как карточный домик, похоронив под обломками всех, кто был внутри. Офицеров. Связистов. Радистов. И штурмбанфюрера Райнера.

Райнер и другие старшие офицеры СС в Зубцове погибли под бомбами. Все, кто мог бы отдать приказ об аресте Зибера. Все, кто мог бы его расстрелять. Как и все те, кто мог бы ему помочь. Их больше не было. Остался только он. Гауптштурмфюрер Франц Зибер. Один. С перебитыми руками. С разбитым лицом. С пустотой внутри. Но живой.

«Райнер мертв, — отстраненно подумал Зибер. — Значит, он уже не расстреляет меня, как обещал».

Зибер вдруг понял: его некому ни стыдить, ни наказывать. И тут же пришла другая мысль, холодная и ясная: «Я — самый старший офицер СС в Зубцове. Раз все остальные погибли. Получается, что теперь я командую».

Так он сделался самым старшим из всех командиров СС, кто остался в городе. Из всех, кто выжил. Он усмехнулся. Разбитыми губами. Криво. Горько. Судьба была жестока. Она не дала ему умереть. Она послала ему новое испытание: командование остатками разбитых частей СС ради обороны в полуразрушенном городе.

Он посмотрел на свои руки. Перевязанные. Бесполезные. Он не мог держать оружие. Не мог стрелять. Не мог драться. Но он мог отдавать приказы. Мог попытаться организовать оборону.

Он поднял голову. За Волгой слышались выстрелы. Русские подходили. Они не остановятся. Они возьмут Зубцов. Если он не остановит их. Если он не сделает хоть что-то.

Он пошел вперед по разбитой улице. К уцелевшим солдатам, к тем, кто не бежал. К тем, кто разбирал завалы, но еще мог сражаться. С ним рядом были Рон и Клюгер.

— Слушайте меня! — закричал он солдатской толпе. — Я — гауптштурмфюрер Франц Зибер! И я принимаю командование! Все, кто может держать оружие, — стройся! Мы будем оборонять город! Мы будем драться! Мы не сдадимся!

Солдаты смотрели на него. Усталые и напуганные. Многие даже не вставали при виде офицера, а продолжали сидеть на пустых ящиках и обломках досок и курить. Но в их глазах что-то мелькнуло. Что-то, похожее на надежду. Или на отчаяние. Он не знал. Но он понял: они пойдут за ним. Потому что им больше не за кем идти, раз старших командиров убило.

Он поднял забинтованную правую руку, — ту, что была прокушена, — и показал на мост указательным пальцем, торчащим из бинтов, как клешней, крикнув:

— Все туда! Занять оборону! Мы не пустим русских через Волгу!

Солдаты зашевелились. Они начали подниматься. Начали собирать оружие. Начали строиться. Медленно и неуверенно. Но они делали это. Зибер смотрел на них и думал: «Это не спасение. Это просто отсрочка. Но это все, что я могу сделать. Все, что мне сейчас осталось».

Он сам пошел впереди. Через разбитый центр города. Назад к мосту. И солдаты пошли за ним.