— Даже если из десяти таких девять откажутся, — сказал я. — Останется один. С ним уже можно будет работать.

Остальное время, что не бродил по городу, я сидел у окна над расчетами. Лиарит в оправе на столе и блокнот с кальками; за три дня у меня набралось четыре схемы, которые не рассыпались при первой же проверке.

На третью ночь Варя подошла сзади и поставила рядом с блокнотом чашку. Чай был горячий, а часы на тумбочке показывали второй час.

— Ася велела передать, что Ладушка все видит.

— Ладушка все видит и без Аси.

— Тогда я скажу от себя. — Она положила ладони мне на плечи. — Ты обещал не сидеть ночами.

— Я обещал не сидеть напролет. Еще даже двух нет.

— Это было бы справедливо для человека, который спит один. Если собираешься трудиться и дальше, то в спальню сегодня не приходи.

Я повернулся к ней. Было видно, что она не по-настоящему злится, и недовольство было очевидно.

[Милый, я бы на твоем месте сдалась. Она права, и я права, а ты нет. Двое против одного.]

Я закрыл блокнот. Лиарит убрал в карман, кальки сложил в портфель. Спустя пятнадцать минут я уже лежал в кровати. Варя дождалась, пока я лягу, и погасила лампу, подбираясь мне под бок.

Об ограблении музея газеты по-прежнему молчали, и в четвертый вечер Ася, читая «Московские ведомости», сказала:

— Кажется все. Пронесло по-настоящему.

Никто ей не возразил.

Но вечером шестого января мы вернулись с прогулки все вчетвером. Сема отпер дверь своим ключом. Замок повернулся как обычно…

Подушки с дивана лежали на полу, распоротые, и пух из них разнесло по всей комнате. Матрасы в спальнях были вспороты крест-накрест. Ящики комода стояли на полу вверх дном.

Варино синее платье, то самое, в котором она встречала Новый год, было разрезано от ворота до подола и брошено на кровать. Асины склянки, все до одной, лежали разбитыми в углу, и от них тянуло горькой смесью трав. Семина корзина, сплетенная лично его матушкой, была разломана на прутья, а сверху лежало письмо Марфы Ильинишны, разорванное пополам.

Мой несессер нашелся на столе. Кто-то открыл его и переломал каждый резец о край столешницы, аккуратно, один за другим. Плоскогубцы были свернуты набок, отвертки сточены будто о наждачку.

Сейф в стене стоял открытым, дверца висела на одной петле. Пустой.

Я сунул руку под жилет. Лиарит лежал в потайном кармане, там, где я носил его с музея. Мой портфель Сема держал в руке: чертеж и расчеты были при нас весь день.

— Главное цело, — сказал я. — Остальное просто вещи.

— Просто вещи, — повторила Варя и подняла с кровати половину платья.

— Замок цел, — сказала Ася. Она стояла у двери и смотрела на скважину. — Ни царапины.

Я подошел к сейфу. Наборный замок был не сорван, а аккуратно открыт: диски стояли на нужных цифрах, будто хозяин отпер его сам. Дверцу выломали уже потом, из злости, когда внутри не нашлось того, что искали.

— Это явно не стража с обыском, — сказал Сема.

— Шершень, — предположила Ася.

Никто не стал с ней спорить.

— Похоже, ему воровская честь не позволила на нас донести, — сказал Сема тихо, в никуда. — Но поиметь что-нибудь с нас в отместку он все-таки решил.

Он подошел к окну и проверил шпингалеты. Оба были закрыты изнутри.

[Милый. У меня, если что, все в порядке. А вещи вы купите.]

«Купим, конечно».

Мы разбирали вещи в поисках чего-нибудь целого. Варя складывала лоскуты стопкой на подоконнике. Сема выносил пух горстями в ведро и возвращался за новой горстью. Ася собирала осколки в газету и перебирала их, пока не убедилась, что целой склянки нет ни одной. Целыми оказались лишь Семины валенки и Варин гребень, закатившийся под кровать.

Сема сложил две половины письма на столе, край к краю, вздохнул, нахмурился.

— Это уже просто ублюдство, — выдавил он, убирая половинки письма себе в карман. — А казался таким спокойным.

— В тихом омуте, — сказал я. — Ничего, главное что с самими твоими родителями все хорошо.

Виктор вернулся в девятом часу.

Он вошел, остановился на пороге и оглядел комнату один раз, от двери до окна. Секунды две он не двигался. Потом молча прошел мимо нас к себе, в дальнюю комнату, и закрыл дверь.

Спустя минуту из-за двери донесся крик. Не какое-то слово, а просто звук, злой и короткий, и следом удар, будто кулаком по дереву. Я вошел без стука и прикрыл за собой дверь: остальным это слышать было ни к чему.

Виктор стоял над тумбочкой у кровати. Верхний ящик был выдвинут до отказа и обуглен изнутри так, что дерево ушло в черноту. На дне ящика лежал пепел, серый и легкий, в нем осталось несколько белых недогоревших клочков. На одном я увидел край оттиска: половину щита и уголок раскрытой книги.

[Его копии, милый.]

«Вижу».

— Я его прикончу, — сказал Виктор сквозь зубы, не поворачивая головы. — Найду и прикончу.

— Что было в тех бумагах, Виктор?

Он молчал. Я ждал.

— Ладно, все равно уже сгорело, — сказал он наконец. Голос выровнялся, но по нему словно провели наждаком. — Это страницы из одного труда по целительным колдовским практикам. Книга лежит в музейном книгохранилище, и ее не выдадут никому: три года подряд я подавал прошения и получал отказ за отказом. Я знал, на каких страницах то, что мне нужно, и снял их линейкой, пока ты резал камень. Там описаны способы, которыми старые колдуны лечили тело через особые ритуалы. Не сердце, вообще тело, целиком. Я не знал, поможет ли это Лене. Да и никто не знал: колдунов, которые это умели, нет уже лет двести. Но я обязан был попробовать.

[Милый. Такие ритуалы стоят колдуну годов жизни, ты помнишь Василису? Кому он собирался это поручить?]

Я не стал спрашивать. Ответ, скорее всего, был «кому угодно», и я не хотел его слышать.

— Почему ты не сказал сразу?

Он усмехнулся, тяжело, одним углом рта.

— Тогда мы еще не были приятелями.

Я посмотрел на пепел. Потом на него.

— Ты серьезно про «прикончу»?

Он кивнул. Не сразу, но кивнул.

— Это не выход, — сказал я. — Есть другой способ с ним расквитаться. Сдать его властям.

— Не за что. — Виктор наконец повернулся ко мне. — Следов он здесь не оставил, можешь не искать, он профи. А ожерелье из музея ты сам ему вынести не позволил, это я уже понял. На нем ничего нет, Петр. Обвинить его можно только в том, в чем мы виноваты вместе с ним.

— Знаешь, — сказал я, — для человека, который только что собирался убивать, ты рассуждаешь слишком честными категориями.

Мы вышли обратно в гостиную. Ася, Сема и Варя стояли там, дожидаясь нас. Судя по лицам, Лавка пересказала им если не весь диалог, то по крайней мере его часть.

— Варь, что ты знаешь про этого Шершня? — спросил я.

— Он ни разу не попадался с поличным, хотя вроде как следователи были в курсе, кто он, — задумчиво произнесла она. — Он точно был москович, и, кажется, крал все те произведения искусства не столько для того чтобы продать их и наживиться, сколько чтобы доказать свое мастерство. Что-то из украденных им вещей потом всплыло на рынках искусства, но больше восьмидесяти процентов просто исчезло. А потом всюду начали активно вводить артефактные меры безопасности, с которыми Шершень, похоже, ладил очень туго, и он просто исчез. Видимо решил, что дальше рисковать слишком опасно.

Я задумчиво потер подбородок.

— Ты уверен, что это тот самый? — повернулся я к Виктору.

— Практически, — кивнул он. — Нас свел один мой знакомый из Новограда, и ему я вполне верю, а он был уверен, что это действительно тот самый Шершень. Да и ты сам видел, насколько он был умел с замками и прочими механическими системами.