— Следователь был очень вежлив, — кивнул я.

— Хорошо. Я в любом случае похлопочу, чтобы вас не прессовали. У меня там есть знакомые, не переживайте. Я им объясню, что если бы не вы, они бы искали этот схрон еще двадцать лет. — Он помолчал и посмотрел на меня прямо. — Я не глупый человек, Петр Алексеевич. Наткнуться случайно на коллекцию Шершня нельзя. Так не бывает. Но я скажу вам, что я думаю. Люди, которые решили отдать все эти сокровища музею и даже не потребовать никакой награды за информацию, корысти не имеют. А значит, это хорошие люди. Честные. Порядочные.

Ася рядом со мной кусала губу, стараясь не захихикать. Ирония происходящего явно показалась ей просто уморительной.

[Она сейчас лопнет, милый. Скажи ему спасибо и уведи ее.]

— Спасибо, Владимир Сергеевич, — сказал я.

— И еще одно. Я попрошу вас не уезжать еще хотя бы дня два. Не подумайте ничего дурного! Только для того, чтобы музей успел приготовить достойное вознаграждение. Я умею быть благодарным, поверьте.

Мы переглянулись. Сема открыл рот, и Варя незаметно наступила ему на ногу.

Чай допили. Я слушал и думал о своем.

— Владимир Сергеевич, — сказал я, когда он замолчал. — Могу я поговорить с вами наедине?

Все посмотрели на меня. Варя удивленно, Виктор с прищуром, Сема с полным ртом печенья.

— Возвращайтесь в номер, — сказал я своим. — Отдыхайте. Я скоро.

Ася встала первой, и остальные встали за ней. Директор проводил их до дверей приемной, вернулся и жестом пригласил меня наверх.

Кабинет был на последнем этаже, в конце коридора: книги до потолка, стол под лампой, и в боковой стене дверь в жилую половину, откуда, видимо, он вчера сбегал к нам в одном халате и пальто. Он усадил меня в кресло, сам сел за стол, сложил руки перед собой и посмотрел на меня с любопытством.

— Так о чем вы хотели поговорить, Петр Алексеевич?

Из кабинета я вышел через четверть часа.

— О чем говорили? — спросила Варя, когда я вернулся в номер.

— О деле. Итог будет виден через день-другой, не раньше.

Она посмотрела на меня внимательно и переспрашивать не стала.

Два дня мы просидели в гостинице. Соколов просил не уезжать, Лебедев просил того же, и мы не уезжали. Если точнее, то просидели мы с Виктором, занятые каждый своей работой, а девочки и Сема вроде как неплохо проводили время, гуляя и посещая разные интересные места города.

Утром третьего дня коридорный принес конверт с гербом музея. Директор просил пожаловать к полудню, форма одежды парадная, вход строго по карточкам, которых в конверте лежало пять.

Одевались долго. Варя достала из сундука новое, на днях купленное выходное платье и полчаса отпаривала его над тазом с кипятком. Ася надела темное, без единой брошки. Сема втиснулся в новый сюртук, купленный тоже тут, в Москове. Сюртук жал в плечах, и Сема постоянно дергал ими, как птичка. Как огромная птичка вроде страуса. Виктор уже ждал нас в холле, в своем идеальном сюртуке, и первым делом посмотрел на карточки у меня в руке, словно пересчитал.

У музея на крыльце стоял служитель в ливрее и сверял карточки со списком. За ним в вестибюле уже было тесно: сюртуки и меха, а между ними люди с ящиками на ремнях через плечо — светописцами. Один уже стоял на стремянке у колонны и снимал вестибюль сверху.

Лебедев стоял у дверей зала в парадном сюртуке с лентой через плечо, Крылов при нем с папкой. Директор увидел нас издали и показал глазами: проходите. Нас провели.

Выставочный зал собрали за двое суток. Постаменты были те же, что стояли под землей, только бархат на них лежал новый, темно-зеленый, и вдоль стен выстроились витрины, явно снятые с других залов: на одной еще держался старый ярлык, перечеркнутый рукой Крылова.

А в центре, на невысоком помосте, стояла карета. Собранная заново, с колесами, с гербом на дверце, начищенным так, что он ловил каждую вспышку.

Лебедев поднялся за кафедру, поставленную у помоста, и зал стих.

— Господа. Дамы. — Он положил ладони на кафедру. — Многие годы мы считали набор уникальных сокровищ, украденных подлым вором по прозвищу Шершень потерянным навсегда. Сегодня он перед вами. — Он обвел зал рукой. — Музей благодарит стражу Москова, следственную часть и тех людей, которым мы обязаны больше всех. О них я скажу отдельно и чуть позже. А теперь прошу вас: смотрите. Наслаждайтесь. Больше никогда в жизни вы не увидите все эти предметы вместе.

Ударили вспышки, сразу с трех сторон. Сема отступил от них на шаг, задел плечом постамент с кубком, и постамент качнулся. Сема поймал его обеими руками раньше, чем кто-то успел ахнуть, и стоял так, держа, пока не убедился, что тот стоит сам.

Гости разошлись по залу. Варя ушла к витрине с камеями и стояла там, чуть наклонившись, любуясь. Ася встала у стены, спиной к вспышкам, попивая из бокала. Виктор быстро оказался втянут в разговор с двумя господами.

Разговоры вокруг шли вполголоса, и я не подслушивал, но слышал. Пожилой господин у витрины с оружием говорил соседу:

— Половину этого через месяц увезут чужие посольства.

— Это правильно, — согласился сосед. — Это все все-таки не наше. Но очень обидно.

— Обидно, — согласился первый.

Где-то через час гости и репортеры собрались у кафедры, и Лебедев вышел к ним.

— Начнем наш раунд интервью, после чего будет небольшой банкет и потом вы сможете еще пару часов полюбоваться коллекцией. Теперь по одному, господа. Я никуда не тороплюсь, и вы не торопитесь. «Ведомости»?

— Что будет с коллекцией после закрытия дела, Владимир Сергеевич?

— Она разъедется. — Лебедев не стал делать паузы. — То, что принадлежит чужим странам, вернется в свои государства, через посольства и по описи. Часть предметов принадлежит императорскому дому и уйдет в столицу. Перстень рода Милославских поедет в Новоград, к князю, и я надеюсь передать его лично.

— И сколько останется музею?

— Куда меньше половины. Но я счастлив и этим. — Он поднял палец. — Чужое надо отдавать, господа. Иначе мы ничем не лучше того, кто это украл.

— Где Шершень, Владимир Сергеевич?

— Это вопрос к следственной части. Меня интересуют ценности, а не люди, которые их берут. «Курьер»?

Вопросов было еще с десяток, и на все он отвечал коротко, умело и с удовольствием, и перебивать себя не давал. Потом поднял руку.

— А теперь я попрошу подойти ко мне людей, которым музей обязан всем, что вы здесь видите, — его рука указала на нас пятерых, стоящих чуть в стороне.

Я обернулся к своим.

Ася покачала головой и сделала шаг назад. Сема стоял красный до ушей и не двигался, явно стеснялся камер.

— Иди один, — сказала Варя мне негромко. — Это не для нас. Это для Лады.

Я пошел. Рядом, не спрашивая, пошел Виктор, на ходу поправляя манжету.

[Разумеется. Куда же без него.]

Лебедев пожал мне руку, потом Виктору, и держал руки долго, чтобы успели снять.

— От имени музея, — сказал он в зал. — От имени мэрии Москова. И, не побоюсь этих слов, от имени всей Российской империи: благодарю. А теперь я объявлю награды для наших героев!

Зал ударил в ладоши. Вспышки били одна за другой.

Виктор стоял рядом, улыбаясь в объективы, и, не поворачивая головы, сказал уголком рта:

— Я собирался просить свое сам. Теперь он всучит нам какую-нибудь дрянь и назовет наградой.

Я промолчал.

— Музей умеет быть благодарным, — говорил Лебедев. — Первое. Господам Воронову и Морозову музей предоставляет бессрочный доступ к своим архивам для исследовательской работы. Без ограничений по числу посещений.

Виктор повернул голову. Улыбка для светописцев у него на лице осталась, а глаза стали другие.

— Не стоит благодарности, — сказал я, не глядя на него.

Он закрыл рот.

— И второе, — сказал Лебедев и повернулся к залу всем телом. — Господа, в Грозове, на Тихом канале, стоит дом. Ему уже больше ста лет. В Москове этот дом знают, как и во всей Империи, потому что его построил Сергей Михайлович Апостофин. Архимаг империи, величайший артефактор. Это имя, которое знает каждый гимназист. Лавка чудес осталась единственной его работой, которую можно потрогать руками. Единственной, господа. Вдумайтесь.