Репортеры записывали. Лебедев подождал, пока запишут.

— Дом пережил своего создателя на столетие. Он менял хозяев, и я не стану судить их всех. Но два года назад он перешел к молодому мастеру. — Лебедев повернулся ко мне и снова к залу. — Мастер мог сделать из него лавку старьевщика, трактир, даже бордель, кто знает⁈ Он не сделал. Он продолжил дело великого архимага. И музей узнал об этом мастере не из газет, господа. Музей узнал его по его поступкам, по тому, как он бескорыстно отдал нам сокровища Шершня, не попросив взамен ничего. И это более чем достойно Сергея Михайловича Апостофина, и, уверен, под руководством Петра Алексеевича Лавку Чудес ждет чудесное возвращение к былой славе.

В паузах репортеры ждали с карандашами наготове.

— И потому, — сказал Лебедев, — на правах главы Государственного исторического музея я выдвигаю Лавку чудес мастера Апостофина кандидатом в объекты культурного и национального наследия империи. А при одобрении ходатайства буду просить утвердить мастера Петра Алексеевича Воронова хранителем наследия.

Вспышки. Аплодисменты. Кто-то в задних рядах сказал «браво», и его поддержали.

Виктор отступил на полшага мне за спину, улыбнулся мне картинной улыбкой и дважды, беззвучно, хлопнул ладонью о ладонь.

Я стоял и улыбался в объективы, а думал о другом.

Такие ходатайства могли не одобрять годами. Это знали все, и Лебедев знал лучше всех. Но кандидат становится кандидатом в день выдвижения, и с этого дня ему по закону полагались как минимум две вещи: особая статья за порчу здания для вандалов и казенное пособие на содержание здания.

Но главное было в другом. Императрица была известна заботой о старине, вероятно, потому что ей самой уже было под девяносто: любой кто хоть немного разбирался в вопросе, мог сказать, что Елизавета Четвертая любит историю больше, чем свой двор.

И потому в угоду ей все, что случается с объектами наследия, пресса разбирает с огромным аппетитом, а если пахнет скандалом, то и вовсе накидывается как стая чаек на рыбу. К тому же хранителя наследия принято считать человеком, которого не трогают из-за покровительства короны; ни одна бумага этого не обещает, но так принято.

Еще раз, кандидат пока только кандидат. Но даже так, внимание прессы мне и Лавке теперь обеспечено. И любой удар Навского и Устюгова по Лавке пойдет на первую полосу.

[Милый. Милый, ты слышал? Наследие. Я наследие. Я так и знала, что когда-нибудь это скажут вслух, но не думала, что при тебе!]

Лебедев еще раз пожал нам руки. Человек со стремянки попросил повернуться к нему, и я повернулся. Виктор рядом улыбнулся в объектив ровно и широко.

Соколов пришел вечером, когда Сема уже расставлял на столе ужин из трактира. Постучал коридорный, за ним в дверях встал следователь с тем же помощником.

— Я не задержу, господа. Дело о находке закрыто. Улик против присутствующих нет, музей ходатайствовал, следственная часть возражений не имеет. — Он произнес это ровным тоном, но «не имеет» далось ему заметно тяжелее остального. — Можете ехать куда угодно.

— Благодарю, Дмитрий Иванович.

— Не за что. — Он посмотрел на стол, потом на Асю. — Если человек по прозвищу Шершень когда-нибудь объявится, я к вам приду и спрошу снова.

— Как вам будет угодно.

Он кивнул барышням и вышел. Помощник закрыл папку, в которую за два визита так ничего и не записал, и вышел следом.

Шаги стихли. Ася выдохнула, Варя рассмеялась.

— Выезжаем завтра, — сказал я. — И так тут уже просидели заметно дольше положенного, и сделали куда больше запланированного. Хватит пока что.

— Я остаюсь, — сказал Виктор. — Меня ждет архив.

— Знаю. Удачи.

Карету подали к восьми. Кучер уже сидел на козлах, и лошади дышали паром. Сема грузил корзины.

— Печку в ноги, — говорил он кучеру. — Не в багаж. В ноги.

— В ногах она дымить будет.

— Она не дымит. Она артефактная.

— Все они не дымят, пока не задымят.

Сема поставил печку в ноги, и кучер махнул рукой. Виктор вышел провожать без шапки, в одном сюртуке, и стоял у крыльца, пока грузили. Снег садился ему на волосы, он не стряхивал.

Я протянул ему руку. Он пожал.

— В Грозове дверь Лавки открыта, — сказал я. — Приезжай в гости, Виктор.

— Подумаю.

— Подумай.

Сема пожал ему руку двумя своими; Виктор поморщился и стерпел.

— Берегите себя, — сказала Варя.

— И вы, Варвара Дмитриевна.

Ася кивнула ему, и он кивнул в ответ. Он остался стоять во дворе, руки в карманах, и стоял, пока карета не въехала в арку.

Москов уходил прочь за окнами. Ася смотрела на проплывающие мимо городские пейзажи.

— Я ему не доверяю, — сказала она, не оборачиваясь.

— И правильно.

Она обернулась.

— Правильно?

— Доверять ему целиком не стоит. Он сам еще не решил, кто он. — Я поправил овчину у Вари на коленях. — Но недоверие и оценка человека это разные вещи, Ася. Виктор не дурной человек.

— Он нас… — Она не договорила и махнула рукой.

— Я помню. — кивнул я. — Но ему выпало испытать жуткую боль в возрасте, когда с ней не знаешь, что делать. И рядом не оказалось никого, кто помог бы разобраться. Вот он и разбирался сам, как умел.

— Ты его оправдываешь.

— Я его понимаю. И объясняю тебе.

Варя, не открывая глаз, сказала:

— Я не была с ним особо знакома в Грозове, знала больше по вашим рассказам, и на деле он и правда оказался лучше, чем я представляла. Если бы еще не эта его беспардонность…

Обратный путь прошел без происшествий. Девять дней, и ни одного интересного события. Впрочем, я не жаловался. У меня было, чем заняться, лиарит сам себя не рассчитал бы

Лошадей на станциях меняли без задержек, мороз держался сухой. Под овчинами, с печкой в ногах, ехалось даже комфортно. Когда на девятый день за окном пошли знакомые крыши, Варя, дремавшая, привалившись к моему плечу, проснулась сама, без толчка.

— Приехали?

— Почти, моя хорошая.

К Лавке подъехали в сумерках. Набережная Тихого канала лежала под снегом, канал стоял подо льдом, и у наших дверей, как месяц назад, стояли двое в шинелях. Они посмотрели на карету, потом на меня, вылезавшего первым, и один узнал и козырнул.

— С возвращением, господин Воронов.

— Спасибо. Тихо было?

— Тихо. Кроме кота.

Я не стал уточнять и толкнул дверь.

[Приехали. Приехали! Я, конечно, с вами была, но это совсем другое! Ася, Сема, Варечка, добро пожаловать домой!]

Хоня спрыгнул с прилавка и пошел навстречу, задрав хвост. Дошел до Семы и уселся ему на сапог.

В зале были обе: Лара за прилавком, Азалия у книги учета. Лара вышла из-за прилавка и обняла Варю, потом меня. Асю, которая обниматься не любила, она обняла тоже, и Ася стерпела. Азалия подняла голову и сказала «здравствуйте», и сразу:

— Книгу учета я переписала. По датам, а не по полкам. Так удобнее, вы разберетесь.

— Разберусь, наверное.

— Ну как? — спросила Лара. — Как Москов?

— Долго, — ответила Варя.

— Холодно, — сказал Сема.

— Как обычно, — добавила Ася.

Лара посмотрела на них по очереди и дальше спрашивать не стала.

— А у вас?

— Все ровно. — Она вернулась за прилавок, будто отчитывалась с рабочего места. — Покупатели ходят. Конец декабря был хороший, перед праздниками брали и мелочь, и не мелочь. Январь потише. Никаких чудес, Петр, но и провалов никаких.

— Спасибо вам обеим.

— Нам было не сложно и иногда даже интересно, — сказала Азалия, не поднимая головы.

Варя понесла вещи наверх. Я пошел по залу.

Полки поредели. Очень заметно. Витрины стояли заполненные от силы на треть. Стеллажи склада тоже стояли наполовину пустые, коробки от Боброва кончились до последней.