— В молодости была дуэль, — сказала дама в сером, к которой Варя хотела подойти. — Из-за женщины. Он убил человека.

— Не было дуэли, — сказал ее муж. — Был суд. Тот человек проиграл ему процесс и застрелился. Это разные вещи.

— Для вдовы разница небольшая.

— В Барсино англичане торговали верфь, — сказал Пахомский, оказавшись рядом. — Полгода, уже и цену сговорили. Мендоса приехал в пятницу, в понедельник верфь была его.

— Откуда сведения, капитан? — спросил я.

— Сам стоял в Барсино в ту зиму. Весь порт об этом говорил.

Я слушал. Лесть откладывал направо, клевету налево. Посередине оставалось немного.

Мендоса явно умел быть добрым, это было видно и без слухов, по тому, как он держал руку княгини. Доброта была настоящая.

Но при этом он был львом. Старым, седеющим, но с целыми зубами. История с оружейником, если из нее вычесть половину, говорила ровно об этом: он щедр, пока ему отвечают тем же, но отказа не прощает.

В молодости он, кажется, был жестче и дрался чем придется, но возраст смягчил его снаружи и дал ему манеры. Тем не менее внутри он скорее всего остался тем же, и, если его разочаровать всерьез, он покажет, что там внутри.

Я подумал о князе. Окажись на месте князя в тот декабрьский день, когда я предложил ему создать Око, этот человек, он не дослушал бы меня до конца. При первом слове о том, чего я знать не мог, он указал бы мне на дверь. Или и вовсе отправил бы за решетку.

Значит, с ним можно было общаться только прямо. Без игр, без недосказанностей.

Наконец, они дошли до нас. Князь остановился, княгиня рядом, Мендоса на полшага впереди них обоих.

— Маркиз, это господин Воронов, мастер-артефактор. Он занят для меня одним проектом. С ним госпожа Ростовцева.

— Сеньора. — Мендоса поклонился Варе. — Вы украшение этого вечера, и я говорю это не из вежливости. Господин Воронов.

Он протянул руку, и я ее пожал. Рука была сухая и твердая. Взгляд прошел по мне, задержался на секунду и пошел дальше, к следующей группе. Манеры были безупречны, но мы были для него просто очередными гостями этого вечера.

Отпускать его я, однако, просто так не собирался. Достал из кармана плоскую коробку темного дерева и открыл ее, презентуя Мендосе.

На черном бархате лежал монокуляр. Трубка длиной с палец, латунная, а вокруг нее и по ободу, который надевался на голову, шла роспись: белая эмаль по металлу, а по белому синим и красным сплетались травы и птицы, ни одна не повторялась.

Финифти в этом мире не существовало, я взял ее из другой жизни и переложил на латунь, как умел. В результате сформировался очень странный парадокс: вещь была очевидно «русской», но при этом не заезженной диковинкой.

Гости рядом вытянули шеи.

— Это подзорная трубка, маркиз, — сказал я. — Мне сказали, что вы любите скачки. А зрение с возрастом подводит всех, я это знаю по себе лучше, чем можно подумать. Обод надевается на голову, так что руки свободны. Выбираете глазом лошадь, и трубка будет ее держать, если не мотать головой слишком сильно. Приближение и отдаление выполняется тоже глазом: подняли бровь, ближе, опустили, дальше. Картинка при этом не дрожит. Освоите не сразу, но быстро.

Князь поднял на меня взгляд с вопросом. Я кивнул, коротко, один раз. Он правильно понял. Это был первый прототип на дороге к тому, чего он ждал. Княгиня повернула голову на мой голос и слушала про трубку с той же улыбкой, что и про все остальное.

Мендоса взял монокуляр из коробки. Молодой человек с папкой шагнул вперед принять его, но маркиз, не глядя, отвел его руку.

Надел обод на голову. Приложил глаз к трубке. Повел глазом по залу. Повернулся, ведя кого-то взглядом через весь зал. По его лицу я понял: трубка работает.

— Так, — сказал он себе под нос. Поднял бровь. Опустил. И перешёл на испанский: — Так. ¡Qué interesante, piénsalo!

Я знал эту фразу: «Как интересно, только подумайте!».

Он снял обод, повернул трубку к люстре и стал разглядывать роспись, близко, почти касаясь носом эмали.

— Сами делали? — сразу спросил он.

— Сам.

— И роспись?

— И роспись.

— Maravilloso, maravilloso, — говорил он, что переводилось как «чудесно-чудесно». — Такого узора я не встречал ни у вас, ни у нас. Откуда он?

— Из головы, маркиз. Я хотел, чтобы вы ощутили русский колорит, но чтобы это не было чем-то приевшимся.

— Вам удалось. Это хорошая работа, господин Воронов. Очень хорошая. — Он повернул трубку еще раз. — Это то, над чем вы работаете для князя?

— Не совсем.

— Не совсем? — повторил он и перевел глаза на князя. Князь не изменился в лице.

Мендоса опустил трубку в коробку, но ее из рук не выпустил.

— У меня есть друзья, — продолжил он. — Старики, вроде меня, которые ходят на скачки и ничего не видят дальше первого столба. Не согласитесь ли вы сделать еще парочку таких? Я бы их подарил своим друзьям.

Вот этот момент.

— Маркиз, — сказал я. — Для вас мне не жаль было бы сделать и десяток в подарок. Но, если говорить о долгосрочном сотрудничестве, а я хотел бы говорить именно о нем, разумнее остальные не дарить, а продать. Цена будет честная.

Чиновник из правления открыл рот и не закрыл.

Мендоса засмеялся. Громко, запрокинув голову. Лакей с подносом оглянулся на этот смех через ползала.

— Продать? ¡Bravo, jovencito, muy valiente! — Это означало: «Браво, молодой человек — очень смело!». — Что же, вы правы, господин Воронов. Подарок стоит ровно столько, сколько стоит, и на этом кончается. А дело с обоюдной выгодой дороже любого подарка и никогда не кончается. Я покупаю. Десять штук. Через полтора месяца, самое большее два, я вернусь из столицы и отплыву домой. Успеете?

— Успею.

Я сказал это сразу, не считая. Сделать десять трубок по готовой схеме было в разы проще, чем сделать первую. Об иберийских товарах для Лавки я не сказал ничего. Обещание сотрудничества я уже получил. Довесить к нему ввоз можно потом, а не посреди зала, где на нас смотрят три сотни человек и князь.

— Успеете, — сказал Мендоса и добавил, что верит мне: — Te creo. — Он передал коробку молодому человеку с папкой, и тот принял ее двумя руками. — Мы еще поговорим, господин Воронов. Сеньора.

— Маркиз, — сказала Варя.

Князь повел его дальше. Княгиня, проходя мимо, чуть повернула голову в мою сторону. Что она услышала в моем голосе, я не понял.

Через минут двадцать официальная часть кончилась. Лакеи раздвинули столы у буфета, поднесли подносы с закусками и бокалами, музыка в углу заиграла громче. Толпа перемешалась. Князь ходил между гостями один, княгиню усадили в кресло у окна, где вокруг нее тут же собрался кружок дам.

Мендоса ходил тоже. Свита оставалась поодаль, только широкий в темном сюртуке не отставал от него ни на шаг. Мы с Варей взяли по бокалу. Я успел выпить полглотка, когда Мендоса подошел к нам сам. Секретарь остался у колонны.

— Господин Воронов. Позвольте вопрос. Князь представил вас как мастера. Не как дворянина. А здесь, насколько я понимаю, все дворяне.

— Я не дворянин, маркиз. Я хозяин лавки. Артефакты, починка, кое-что свое.

— И как хозяин лавки попадает на такой вечер?

— За два года у человека, если он работает честно, качественно и изобретательно, набираются знакомства. У меня их набралось достаточно, чтобы кто-то прислал мне приглашение.

— Кто-то? — повторил Мендоса.

— Кто-то.

Он усмехнулся, не настаивая.

— Что же, всего два года, и у вас в кармане вещь, которой нет ни у кого. Вы это заслужили, господин Воронов. Приглашение, я имею в виду. И вот что я вам скажу. Если у вас найдется еще что-нибудь вашего изобретения, я буду рад это увидеть. Разумеется, — он поднял бокал, — на взаимовыгодной основе. ¡Tú a mí, yo a ti!

Он засмеялся снова, и на этот раз я засмеялся вместе с ним.

Ближе к полуночи князь поднялся на возвышение и постучал ножом по бокалу. Музыка смолкла.

— Господа. Я не мастер речей, вы это знаете. Скажу коротко. Сегодня в моем доме гость, которого ждет столица, но первым получил его Грозов. Я не собираюсь его отдавать раньше срока. За маркиза де Мендосу. За Иберию. За то, чтобы наши корабли ходили друг к другу чаще.