Осип Маркович, галантерейщик из дома напротив, зашел к нам через день, под предлогом амулета от моли.

Моль его, положим, и вправду одолевала, но амулет он выбирал минут двадцать: перепробовал три штуки, каждую нюхал и зачем-то прикладывал к уху, а под конец спросил, не линяют ли. На дверь он при этом поглядывал чаще, чем на товар, и разговорился только тогда, когда зал опустел.

— Петр Алексеевич, тут такое дело… Ко мне вчера приходили. Покупатели. Дом хотят купить, весь, с лавкой и жильем. Цену дали сразу хорошую, не торговались ни рубля. Задаток предлагали, пятьдесят тысяч, вот прямо на стол выложили, только подпиши.

— И сколько дали за дом?

— Два с половиной. — Он развел руками. — А красная цена ему два, я же знаю, я в нем сорок лет живу. Когда мне переплачивают такую сумму не глядя, я, Петр Алексеевич, не радуюсь. Я пугаюсь.

— И вы?

— Я взял время подумать. — Он понизил голос. — Только вот что: они не одни ходят. К Свечниковым приходили, к пекарю, к вдове Ильиной. По всей нашей стороне улицы. Бумаги вроде все на разных людей, а повадка одна. И знаете, что странно? Им явно все равно, что покупать. Пекарню, галантерею, жилой дом. Будто не дома им нужны вовсе.

Я поблагодарил его и продал амулет со скидкой. Вечером, когда я подошел к окну: у дома напротив, у того самого, галантерейного, двое в партикулярном как раз мерили шагами фасад, и третий записывал за ними в книжечку.

[Я их вижу, милый. Это тоже явно не простые ребята. Что им надо, интересно? ]

«Пока не знаю, родная».

Догадок у меня было несколько, и все крайне плохие, но догадка не знание, а пугать своих я не собирался раньше времени.

Так что пока я просто стоял у окна и смотрел, как через улицу, от галантерейного дома, отъезжает телега с вещами: Осип Маркович времени на «подумать» потратил немного. Поравнявшись с моей витриной, он придержал лошадь и поклонился мне с телеги.

Вечер начинался как все последние вечера этой осады: я сидел в мастерской над чужим браслетом, ребро ныло, но я уже привык, как и мои домашние, а Лавка вполголоса вела мне вечернюю сводку.

[Сема на углу Садовой, у лотка с орехами. Варя выходит от Щербатова через десять минут . Ася ее встретит . Дождь собирается, милый, а она опять без зонта , но я сказала Асе взять свой. ]

После проулка такая вот перекличка стала у нас ритуалом. Я быстро привык к этим сводкам, как привыкают к тиканью часов, и, похоже, напрасно привык.

[Вышла. Идет к углу. Сема… Сема, а ты куда? Мальчишка какой-то, записку сует… Да что за записка, тебе в другую сторону!]

Я отложил браслет.

[Экипаж у тротуара, закрытый, шторки глухие. Выходят двое, подскакивают … ВАРЯ!]

Дальше все происходило в двух местах разом: на Садовой и у меня в ушах.

[Хватают! Двое, тащат к дверце! Сема, БРОСЬ мальчишку ! ВАРЯ, ВАРЮ спасай! Варя, молодец, продолжай вырываться! ]

Я стоял посреди мастерской, вцепившись в верстак. До Садовой было двадцать минут самым быстрым извозчиком. Я не мог ничего: только слушать.

[Варенька, умница, держись за дверцу! Кричи! Громче кричи, тебе можно! Сема близко, он бежит! .]

Она кричала. Мне казалось, что даже отсюда, через брошь, было слышно, как она кричала, и билась так, что двое взрослых мужчин не могли запихнуть ее в экипаж вторую… третью… четвертую секунду. А я стоял у верстака и считал их вместе с ней.

[СЕМА ЗДЕСЬ ! ]

Чем стал Сема после поглощения жизненной силы и освоения управления ей я знал очень условно и, хотя ничего не видел своими глазами, Лавка более чем красочно передала.

Хруст. Короткий мужской вой. Удар о мостовую, тяжелый, как падение шкафа. Снова хруст, уже другой: дерево дубинки сломалось вместе с рукой, которая ее держала.

[О ни в жилет ах , милый, в боев ых жилет ах , а толку… Второй лег. Третий на козлах, уходит, бросил своих и уходит! Экипаж наемный, со стоянки у вокзала, номер я запомнила. Варя цела. Варя цела, слышишь? Цела!]

Я услышал. И только тогда заметил, что все это время не дышал: ребро напомнило.

Дальше Лавка вела репортаж уже спокойнее, с мстительным удовольствием комментатора. Народ сбегался на крик. Сема сидел на одном из лежачих: в самом прямом смысле, всем весом.

Варя, которую трясло, распоряжалась: этого держите, за стражей бегите, вот вы, да, вы, чего стоите. Голос ее срывался, но команды выходили ясные.

[Умница моя. Я ей говорю: дыши, я рядом. А она мне: погоди, Ладушка, я занята.]

Стража забрала обоих. Молодой урядник записывал за Варей, и Лавка пересказывала мне их разговор дословно.

«Стало быть, схватили и тащили. А вы?»

«А я орала и не давала себя схватить».

«Так и запишем: оказала сопротивление… А этот, который их… э-э…»

«Семен, — сказала Варя. — Семен Федотов».

При задержанных нашлись заряженные дубинки, глушащий амулет поновее того, что был в проулке, и два боевых жилета, похожих на тот, что Жаров выдавал мне для дела с собакой-монстром у Залесского. Было очевидно, что у шпаны подобного быть не может.

Домой их привел не извозчик: пришли пешком, вдвоем, сквозь весь вечерний город, и я не стал спрашивать почему.

Варя переступила порог, сделала два шага и остановилась. Держалась она до этого момента, но, когда увидела меня, ее прорвало. Она бросилась мне на грудь, плача, и я мог лишь обнять ее, походя отметив, что синяки на запястьях уже начали наливаться краской, что рукав был порван по шву, что на пальце сорван ноготь.

Я обнял ее так осторожно, как позволяло ребро, и так крепко, как было нужно. Сема за ее спиной стащил шапку и вытер ею лицо, хотя на улице дождя не было.

— Все, — сказал я ей в макушку. — Все. Ты дома.

— Я им дверцу не дала закрыть, — сообщила она мне в плечо, всхлипнув. — Ладушка сказала держаться, я и держалась.

— Я слышал. Ты молодец. Ты умница.

Ася уже несла воду и мазь от синяков, на ходу распорядившись Азалии про горячий чай с чем покрепче, у Семы было лицо человека, которого лучше сегодня ни о чем не спрашивать, и только Лавка сказала то, о чем молчали все:

[ Как же я жалею, что не могу дотянуться до них , милый.]

Когда Варю отпоили, я сел напротив нее и сказал то, что решил еще у верстака, между «хватают» и «Сема здесь»:

— Переезжай ко мне. К нам. Сегодня.

— Хорошо, — сказала Варя.

— Вот так просто? — не поверил я. — Я речь готовил.

— Речь можешь оставить себе.

И только потом, шепотом, добавила:

— Я боялась, ты никогда не позовешь.

Спали мы в ту ночь плохо. Варя лежала рядом, на моем плече, и я по дыханию слышал, что она не спит. Я понимал, что сейчас не могу уже ничего сказать или сделать, что сейчас должен просто быть рядом и обнимать ее крепко-крепко, но, похоже, собеседница для нее все-таки нашлась.

Часа в два она заговорила вслух, вполголоса, глядя в потолок.

— Ладушка. А ты меня с самого начала слышишь? Ну, вот так, всегда?

Пауза. Ответа я не слышал: Лавка говорила ей одной.

— А почему тогда молчала, пока я… А. Ну да. Логично.

Пауза.

— Слушай, а тебе не скучно ночью? Все спят, а ты?

Пауза, долгая.

— Ничего себе. Каждую ночь? А я думала, ты тоже как-то… отключаешься.