Луи и пошёл, но как-то очень уж быстро устал. Заныла нога, да ещё небо хмурилось, грозилось дождиком, и пока ещё не пришёл тот дождик — хоть на скамейку у стены сесть и дух перевести, что ли?

Цветы на клумбе рядом сегодня пахли как-то особенно одуряюще. И что, Марианна говорит, в саду можно их развести? И будет как-то так же? Луи никогда не задумался о цветах и садах, всем этим всегда занималась мама. Но мамы нет уже почти семь лет, и сад чахнет…

Мысли о маме и цветах отвлекли, и он поднялся, сделал ещё один проход до калитки и обратно и снова чуть ли не упал на лавку. Ничего, нужно всего лишь потерпеть. Можно подумать, ему не случалось в жизни терпеть боль! Не слишком много и часто, конечно, но — всякое же бывало. И дрался, и с коня однажды падал, и ещё как-то раз — с новомодной штуки велосипеда, и порезаться случалось. И ничего, в самом деле ничего. Тут же — все хором и по одиночке говорят, что нога восстановится, просто нужно не терять надежды, ждать и разрабатывать её. Вот, значит, и будет занятие на ближайшие дни.

Интересно, уже прилично позвать Марианну выйти в сад и посидеть с ним, или ещё пока нет, и нужно дожидаться, пока она выйдет сама? А она сама не выходит, только к Мармотте на осмотр и процедуры и вышла, Луи надеялся, что с ней всё хорошо. Всё же она тоже выздоравливает, и ей даже предположили совсем небольшой срок — десять дней, и всё будет хорошо.

И главное, прилично ли уже подойти к ней и показать свой определённый интерес, или она ещё не слишком уверенно встала на ноги? И следует подождать, пока ещё окрепнет?

И… нужно ли это делать? Потому что он ещё год будет бесполезен для всех и для всего. Но девушка-некромант не станет дожидаться его год — тем более, девушка-некромант, которая геройски показала себя на войне. Уж наверное, её отец найдёт ей отличного здорового мужа, а то и уже нашёл.

Или нужно торопиться? Пускай хотя бы знает о том, что у него на сердце? И решает сама, желает она этого или же нет?

За раздумьями сделался новый заход от скамейки до калитки и обратно. Правда, в итоге снова пришлось сесть, и подниматься пока не хотелось совсем. И поэтому Луи первым увидел посетителя — крепкого темноволосого парня, очень похожего на Марианну. Он шагнул из теней перед калиткой, открыл её и вошёл.

Неужели её брат? Она говорила о нескольких братьях, и говорила хорошо.

— Здравия желаю, не подскажешь ли, где тут Марьяна Суркова? — имя её парень выговорил по-русски, у Луи так не выйдет.

— Её палата здесь, спросите у полковника Мармотт, можно ли к ней сегодня, — Луи кивнул на вход.

Но судя по всему, гость не собирался идти к Мармотте, прислушался, принюхался… Луи тоже прислушался, и услышал, как тот стучится в дверь, и как ему отпирают, и дальше, кажется, радостно приветствуют друг друга.

И отчего он не спросил, в самом ли деле это брат, или кто-то ещё?

Злость помогла сделать ещё один заход. Хотелось послушать, о чём Марианна будет говорить с гостем, но — неприлично это, подслушивать. Хочет — и говорит. Её дело. Захочет — расскажет.

Зато со скамейки Луи углядел ещё одного гостя. И этого гостя он знал, хоть и не слишком близко, чуть больше, чем в лицо и по имени. Все, и друзья, и враги, и сослуживцы звали его Кабан — за силу изрядную, за мощь небывалую, да и за наглость, пожалуй, тоже. И на подобного кабана Луи даже когда-то ходил с одним только ножом — давно, когда гостили с отцом у Саважей. Зверя всё одно добил господин герцог, у него какой-то там фамильный кинжал был для такого дела, но на клыки Луи тогда насмотрелся. У этого ему тоже поначалу мерещились… клыки.

И имя у него тоже было такое… русское. Дмитрий, вот. Лейтенант Ряхин. Генерал Саваж звал его в Легион, но тот сомневался — сказал, подумать надо. Из дома вести получить, и если дома спокойно, то отчего бы не послужить ещё?

И сейчас этот самый лейтенант Ряхин шёл к Луи по дорожке.

— Ну привет, болящий, как нога-то твоя?

Осторожно поднял с лавки, обхватил лапищами своими звериными.

— Заживает, говорят, только медленно, — Луи тоже был рад видеть Кабана.

Прозвище выговаривалось легче его имени.

— Вот и славненько, — и дальше они обсудили общих знакомых и разные новости, после чего Кабан продолжил: — Слушай, а Марьянка наша — она ж где-то здесь, да? Отравление магоспиритом.

— Здесь, — кивнул Луи, и настроение испортилось — потому что очень уж запросто Кабан о ней говорил.

— Глянулась, да? Огонь-девка. Если не знать, как умеет, то и не подумаешь, потому что скромница и тихоня. Но в деле — первая. Да не печалься ты, она мне как сестрёнка, мы ж четыре года вместе отучились, а потом вот ещё на фронте, — махнул рукой Кабан. — И вот как только возможность появилась, заглянул проведать.

— У неё гость, родственник, кажется, — осторожно сказал Луи.

— У неё там прорва братьев, но на войну она отчего-то подалась и никого из них не спросила, — покачал Кабан головой. — Пойдём-ка, глянем.

И они пошли, и всё было отлично слышно и совершенно понятно — и глумливые слова того бесчестного брата, и слёзы Марианны. Языка Луи как раньше не знал, так и теперь, но смысл сказанного улавливал отлично. Он уже хотел было отпереть дверь и спросить — какого дьявола, но Кабан придержал и приложил палец к губам. Ждём, мол. А потом войдём и спросим по первое число.

И он выбрал момент, и открыл дверь. И спросил:

— Марьяша, кто это тут раскомандовался?

— Митя? Ты откуда? Господин Тьерселен, он откуда взялся? — Марьяна не понимала.

— Тебя навестить пришёл, да смотрю, как раз вовремя, — усмехнулся Митя. — Здешние-то все воспитанные да приличные, слова громкого не скажут.

Он шагнул вперёд и взял изумлённого Павлушу за грудки.

— Эй, ты кто таков вообще, — начал было Павлуша, но Ряхин не из тех, кто церемонится, хоть с нежитью, хоть с людьми.

— Я Марьяше однокурсник и сослуживец, и нечего ей слёзы из-за тебя лить. Хотел повидаться? Повидался. Услышал, что она тебе сказала? Вестимо, услышал. Вот и катись теперь колбаской к батьке вашему за пазуху, и носа оттуда не суй. А она как захочет — сама с вами свяжется и в известность поставит, что с ней и как, верно, Марьяша?

Марьяна даже не сразу смогла кивнуть. Неправильно это, но нет у неё сейчас сил дальше говорить с Павлушей. Может быть, после, как на ноги встанет.

— Да тебя забыли спросить, что с ней делать-то, девкой глупой, потаскухой, — начал было Павлуша, но тут не стерпел господин Тьерселен.

Тонкое гибкое щупальце враз скрутило Павлушу, обхватило за плечи и за шею, обмоталось и держит.

— Не смейте говорить так о госпоже Марианне, и не важно, кто вы ей. Были бы родным — так наоборот защищали бы от всего и от всех, а вы показали себя как человек бессовестный и совершенно неприличный, — холодно сказал он. — Немедленно приносите извинения, и чтобы ноги вашей тут больше не было, пока сама она не позовёт!

Это… это было разом и очень хорошо, и совершенно неправильно. Марьяна привалилась к стене, потому что ноги не держали, и закрыла лицо руками. Господин Тьерселен был прав, Павлуша вёл себя совершенно неприлично. Но он же свой, это же брат, может быть, он просто испортился, и потом наладится? И всё будет, как и было?

— Вот, постой так, — кивнул с ухмылкой Митя. — И послушай. Марьяна — герой, она себе и службу найдёт, где захочет, и мужа тоже, и твоя помощь ей в том вовсе не понадобится. И помощь всех прочих, сколько вас там есть, тоже. Захочет — приедет к вам погостить. Захочет — ноги её на вашем пороге не будет. А если ты да братья твои дурные совсем и больше чужие языки слушаете, чем собственную сестру — ну туда вам тогда и дорога, сестра и без вас проживёт, ясно?

Судя по Павлушиному лицу, было не очень-то ясно, но он отлично видел, что не справится с двумя некромантами, каждый из которых сильнее него, это-то Марьяна понимала отлично. Наверное, есть смысл в Академии, если после неё сильнее, а Павлуша сам дурак, что учиться не захотел, батюшка его спрашивал, а он только головой мотал да мычал — батюшка, не отдай. А отдали бы — и умел бы больше, и может, в голове бы сейчас что другое было, после наставлений-то Афанасия Александровича.