А проснулся уже затемно. Часы показывали девять вечера, хотелось пить, и уже можно было поесть. Интересно, как там Марианна, встала ли, поела ли, и оставили ли ему еды?

В коридоре он увидел свет — там, где обычно сидел кто-то из дежурных медсестёр. Подхватил трость, дошёл — медленно, но, кстати, после сна нога почти не болела. Вопрос с едой решился мгновенно — её обещали принести. На обратном пути он немного постоял у дверей Марианны и послушал, но стучаться не решился. А вдруг он ей не нужен? Только лишь документы нужны, и всё, сам же предлагал фиктивный брак. Но о таком лучше говорить при свете дня, наверное, подумал он. И пошёл обратно к себе.

Дошёл, сел, прикрыл глаза на мгновение… а когда открыл снова, услышав скрип двери, увидел её — Марианну.

Марьяна открыла глаза и поняла, что в комнате темно. И не сразу вспомнила, что случилось. А потом вспомнила… и что же теперь делать?

Раз она мужняя жена, то муж должен говорить, что делать, так ведь? А где муж? У себя? И сколько вообще времени?

Оказалось, что не так и много — половина десятого пополудни. Наверное, тот же самый день, утром которого их с господином Тьерселеном по здешнему закону назвали мужем и женой. И что же теперь, они встретятся утром за завтраком и поздороваются — и всё?

О нет, она представляла, чем должна закончиться свадьба. Да и раздетых мужчин ей видеть случалось — правда, чаще в мертвецкой, чем где-то ещё. А не в мертвецкой, так где-нибудь в окопе, когда нужно было быстро перевязать, остановить кровь или сделать ещё что-то для спасения жизни. Сила её было для такого дела никудышная, а вот руки быстро приучились делать всё, что нужно. Поэтому…

Может быть, надо как-то дать знать о себе? Или о своих намерениях? Зеркалом вот, есть же у неё зеркало, хорошее, годное. Она даже взяла его в руки и подышала на поверхность. И отложила.

Может быть, не зеркалом? А словами? Прийти и сказать? А то он ещё, чего доброго, подумает, что сам по себе ей такой не нужен, только документы, а это не так, потому что он ведь нужен, ещё как нужен, ей-богу. И если ему не сказать, то как начнёт думать что-нибудь про себя, а не нужно ему думать, потому что он замечательный.

Марьяна посидела ещё немного, послушала шаги в коридоре — она уже знала эту походку и стук трости по полу. Постоял возле её двери, не вошёл. Что уж, и к матушке батюшка явно не заходил, в её рабочую комнату. А если уж нужно было — то всегда стучал и спрашивал — там ли она. А матушка и вовсе заранее спрашивалась, будет ли батюшка у себя и может ли она зайти.

Но это днём. А ночевали они в одной спальне всегда. Даже если размолвка какая, то всё равно в одной спальне. И… наверное, Марьяне сейчас тоже надобно подняться и пойти к мужу, раз он у неё теперь есть?

Она подумала — и расшнуровала платье, всё равно оно мятое после сна. Расправила сорочку. Разобрала красивую причёску, заплела косу. Сняла чулки и туфли, потом, правда, туфли надела обратно, чтобы не ходить босой. И отправилась.

Он сначала будто не понял, что это она, а потом такая радость вспыхнула в его взоре, что Марьяна растерялась.

— Господин Тьерселен… я подумала, что нужно к вам прийти.

— Милая моя Марианна, может быть, вы будете называть меня по имени? — она поднялся, взял её за обе руки и поцеловал каждую по очереди. — Вы ведь называете по именам своих друзей?

— Митьку-то? Да он Митька, и всё тут. А вы…

— А я Луи.

— Хорошо, — кивнула она, раз муж говорит — нужно его слушать, тем более, пока ничего страшного-то и не сказал.

— Скажите, Марианна, почему вы сейчас пришли ко мне? — спросил он, усаживая её подле себя.

Она растерялась.

— Как же, ведь положено. Мы же поженились.

— Мало ли, что положено, — нахмурился он. — А сами-то вы как хотите?

Она взглянула на него, и поняла, что он сомневается. И в себе, и в ней. И нужно ему сказать, чтоб не сомневался.

— А сама я хочу, чтобы как положено. И не думайте, это не потому, что вы меня спасли и я считаю себя вам обязанной, а потому, что вы хороши мне необыкновенно, я никогда не встречала такого красивого мужчины, да ещё чтобы и некромант, других-то видела, да, но что мне те другие? А вы… сразу в сердце запали, я ещё вас толком не разглядела, а уже запали, так вот бывает, мне говорили, а я не верила, и напрасно не верила.

— Марианна, — просиял он улыбкой, — знаете, я ведь вас тоже разглядел ещё в тот самый первый раз, когда вы безмолвно лежали на подушке, а потом открыли глаза и заговорили на неизвестном языке. И сладкой музыкой звучали те ваши слова, хоть я и не понял из них ничего, хоть и были они тогда не мне и не для меня.

— А теперь — для вас, слушайте.

— Тогда и вы слушайте тоже, я понимаю, что вы хороши не только мне, но для меня вы та самая, прекрасная и единственная.

— Так и я никого другого не хочу, — покачала она головой. — Только вы, и никак иначе. И раз господь судил нам с вами так странно пожениться, значит — всё правильно, так и нужно.

Он осторожно обнял её, серые глаза сияли. Неужели поцелует? Не так, как днём, а по-настоящему?

Поцеловал. И ещё раз поцеловал. Она решилась и тоже поцеловала его в ответ, и коснулась его щеки. Это легко — касаться человека, когда нужно его спасти. Или от него. А когда любишь — не очень легко. Или нужно просто дозволить себе?

Нужно. Потому что это он — и никто другой в целом свете.

Утро наступило неожиданно — Луи проснулся и вообще не сразу понял, где он и что с ним. Потому что потолок вроде тот же самый, а по ощущениям — он был в раю, не меньше. А потом повернулся осторожненько и глянул — точно, в раю. Потому что Марианна спала рядом на второй половине подушки. Она хотела пойти к себе и принести вторую подушку, но он не пустил, отдал свою, а всё почему? Потому что дурная мысль прокралась — а вдруг не вернётся? Вдруг всё это ему мерещится? Вдруг не по правде? И она уйдёт — насовсем?

Правда, она не стала спорить. Она вообще не из тех, кто спорит, кажется. А сразу бьёт. Или сначала аккуратно берёт за горло, чтобы бить удобнее было, а потом бьёт. Здесь же…

Прекраснейшая на свете дева-некромант хоть и говорила, что видела разное, но оказалась именно что девой, стыдливой и трепещущей. Луи пришлось стать очень убедительным, и призвать всё своё обаяние, потому что, ну, дева она и есть дева. Но ничего, справились. И она ещё смотрела — а как там его нога, а удобно ли ему и что ещё там можно было придумать. Нога, кстати, не болела — редкость в последние недели, ну да он пока ещё и не шевелился.

А прекрасная Марианна потом ещё чистила магически и перестилала простыни — бытовыми навыками она владела отлично, с ним не сравнить. Увидела на столике еду, нетронутый ужин, тут же согрела то, что можно было согреть, и они его разделили прямо в постели.

Она потом ещё и заговорила — о том, что очень постарается быть ему хорошей женой, чему-то там её учили в области хозяйства. Это здорово, конечно, потому что сам он в хозяйстве ни в зуб ногой, но может быть, она тоже займётся чем-то, что будет полезно и нужно, она ведь талантливый маг, а хозяйством заниматься может хоть кто? Но ей было очень интересно, что растет в его саду, правда, он о том саде мог сказать только — цветы и деревья. Она посмеялась — очень, мол, полный ответ, но ничего, как-нибудь справимся.

Это настроение — справиться — было прямо заразительным. Что ж, значит — и будем справляться. И ведь придётся поговорить с отцом Марианны и рассказать, что не нужно больше устраивать её жизнь, уже всё устроили, и неплохо устроили.

Луи попытался осторожно сесть на постели, но вздох за спиной сказал, что осторожно не удалось.

— Марианна? — он обернулся и улыбнулся ей.

— Луи, — она тоже улыбалась. — Всё ли хорошо?

— Замечательно. Пока даже нога не болит.

— Вот и славно. Но наверное, мне нужно найти сорочку и пойти к себе, чтобы умыться и одеться.