— Из-за родственников? — тут же спросил Луи.

— Вероятно, — мрачно кивнула Мармотта. — Я бы вовсе оградила девочку от родни, не только силовым барьером, но и со стороны связи тоже. Мне кажется, они дотягиваются и подгрызают её за то, что до сих пор не здорова и не вернулась домой.

— Да ей вообще не нужно туда возвращаться, её же там съедят, — в сердцах бросил Луи.

— Почему съедят? — не понял генерал.

— Потому что им поперёк горла, что она училась в Академии, а потом ушла на фронт и стала героем, — вздохнул Луи. — Видели мы тут её брата, он ей такое говорил, чего вообще никому говорить не следует, как я считаю. А родным людям — так и вовсе.

— Значит, нужно наградить, пускай видят и знают, и в газетах пускай напишут, — приговорил генерал. — Полковник, вы можете помочь лейтенанту Сурковой продержаться на ногах в процессе церемонии?

— Могу, — кивнула Мармотта. — Сделаем.

И почему-то Луи обрадовался даже сильнее, чем если бы должны были награждать его самого.

Когда госпожа целительница сказала, что наутро будет нужно облачиться в форму и предстать перед командованием союзников, Марьяна только вздохнула. Нужно — значит, сделаем. Чего только не доводилось уже делать, сделаем и это.

— Но… а если я не смогу удержаться на ногах? — только и спросила она.

— Подпитаем тебя, милая, и будешь держаться. И я буду рядом, если вдруг что — помогу.

— Хорошо, я исполню, — кивнула Марьяна.

Наверное, госпожа целительница знает, о чём говорит. И вправду поможет.

После визита Павлуши ей ощутимо поплохело. Вроде бы уже могла выходить и сидеть, и разговаривать долго — а тут словно вернулась в первый самый день здесь. Даже к обеду не выходила — сил не было, как Марта её ни уговаривала. Но если надо — она, конечно же, выйдет.

После той встречи Павлуша дважды звал её зеркалом, но она не отвечала. Не хотела, и малодушно не отзывалась — мол, не слышу, не знаю. Звали и Петя, и Алёша, и остальные братья, но Марьяна не откликалась. Подозревала, что по головке не погладят, но — не имела сил. Потому что стоит увидеть родное лицо и услышать несправедливые злые слова — и она снова не найдёт, что сказать им в ответ, только слёзы почём зря польются. А в то, что братья или батюшка передумали и сменили гнев на милость, Марьяна не верила, не такие они люди, чтобы взять да передумать.

Она очень хотела поблагодарить и Митьку, случившегося здесь так вовремя, и господина Тьерселена, но — тоже не находила слов. Ей было очень стыдно за Павлушу — как он мог так вообще, и как он мог так перед чужими по сути людьми, но почему-то казалось, что именно он поступил, как чужой человек, а Митька и господин Тьерселен — как родные. Это было неправильно, нехорошо, но она не понимала, как сделать так, чтобы стало хорошо.

И когда госпожа целительница велела ей подниматься и надевать форму, она только кивнула согласно.

Форма дожидалась — чистая, отутюженная. Награды в порядке — алексеевский крест, Иоанн Магический второй степени и святая Лизавета. Марьяна заплела косу и уложила её на затылке, проверила свой вид — всё, как положено, никаких изъянов. Можно показаться на глаза начальству.

Начальство — это военный министр Верховцев, это командующий генерал Старшинин, это министр иностранных дел князь Вострецов, и кто-то от союзников. Раньше Марьяна трепетала бы и стеснялась показаться на глаза всем этим важным людям — пока жила дома у батюшки, да и на первых курсах Академии тоже. Сейчас же… никакого страха, никакого трепета, приказали явиться — нужно явиться. Тем более, что на борьбу с непослушным телом уходит так много сил, что на раздумья и стеснение уже и не остаётся.

Госпожа целительница заглянула к Марьяне перед тем, как отправиться. Оглядела её и похвалила.

— Правильно, милая, так и надо — спина прямая, нос выше, а что ноги пока плоховато держат — никого не касается. На, выпей, этого хватит на два часа. Сразу предупреждаю — после будет откат, возможно — мощный откат, тебя разобьёт слабость и придётся снова лежать. Но церемонию ты выдержишь.

— Церемонию? — не поняла Марьяна.

— Именно, — кивнула госпожа целительница.

Она тоже была одета по форме — полковник франкийской медицинской службы. Но смотрела по-доброму, да она всегда так смотрит. Пока Марьяна пила какой-то отвар с явной магической компонентой, та связывалась с кем-то, уточняла — готовы ли, отправились ли, на месте ли и что-то ещё. От отвара в голове прояснялось и как будто прибывало сил — голова не кружилась, мутить перестало, и даже видеть Марьяна стала лучше. Вот и хорошо, не опозорится.

И к ним ещё присоединился господин Тьерселен. Сегодня он был в форме Легиона, и тоже с наградами, и опирался не на костыли, но на трость — резную, из какого-то чёрного дерева, а набалдашник у неё в форме черепа, ой, батюшки, как с такой ходить-то? Или некромантам можно?

Он вошёл и поклонился, легко и изящно, и Марьяна поняла, что ему госпожа целительница тоже дала испить какого-то отвара, что он на ногах-то держится и не шатается.

— Госпожа Марианна, буду рад сопровождать вас.

А потом им открыли портал — просто так, портал, и всё. Шаг — и они вышли где-то во дворце. Марьяна в таком не была ни разу, да она и вовсе во дворцах не бывала. Здесь же — сверкающий паркет, хрустальные люстры, правда, огни в них магические, огромные окна и много военных. Разных — и свои, и союзники.

— Это бывший дворец Роганов, ныне президентский, — сказал господин Тьерселен.

Марьяна знала, что у франкийцев — республика, а с королями что-то случилось и их подвинули. И бывший король теперь управляет какими-то хитрыми магическими заводами. И что, этот дворец всё равно что императорский в Петербурге?

Правда, знакомых пока не встречалось, а они шли куда-то, в голову этого зала, и там-то как раз знакомцы встретились.

— Марьяша! — откуда-то вывалился Костя Петровский. — Митька тоже здесь, вообрази только — мы ж и не думали, что сюда попадём, а вот!

Ряхин молча возник рядом.

— Ты как, стоишь? Вот и молодец. Привет, — он пожал свободную руку господина Тьерселена.

Подходили здороваться — теперь уже больше к господину Тьерселену и госпоже Мармотт, не к Марьяне. Она узнала господина Саважа, того, что навещал её соседа в госпитале, а других и не знала вовсе. Но господин Тьерселен всем её представлял — мол, та самая отважная русская девушка, которая вместе со своим сослуживцем спасла лорда Брендона Саффолка, полуночного премьера, и русского министра Вострецова.

А потом уже и началось, все построились, и оказалось, что здесь и наши, и союзники, и ещё кто-то там, и собрались-то для награждения особо отличившихся. Сначала называли каких-то важных командующих, а потом внезапно — лейтенант Суркова.

Ну что, пошла осторожно так, чтобы при всех не опозориться-то, вот смеху будет, если ноги не удержат! Но ничего, дошла. И оказалось, что ждут её все те самые люди, о которых она сегодня уже вспоминала, главные, главнее только государь император. И ещё командующий Легионом, и полуночный премьер — тот самый которого они с Савелием в тени едва не за шиворот утащили, и президент, и бывший король — в возрасте батюшки, в хорошем костюме и с артефактами, и маг приличный, встретишь на улице — и не скажешь, что король.

Она даже не очень-то сообразила, какую именно награду ей дали. И ещё одну — тоже какую-то, потом посмотрит, всё потом. И что нужно было ответить, что-то ответила. Что рада служить. И вернулась туда, откуда вышла.

Ноги слабели, но этого ни в коем случае нельзя было показывать. Стоять, слушать. И когда объявили о том, что церемония завершена, и всех пригласили на фуршет, господин Тьерселен спросил:

— Госпожа Марианна, вы в порядке? Или вернёмся в госпиталь?

— А разве ж можно вернуться? — усомнилась она.

— Конечно. Вам сегодня всё можно.

Тут же рядом оказался Митька.

— Марьянка, молодец, сдюжила! Теперь тебя надо бы вернуть обратно, да?