— А матушка ваша? — спрашивает Марианна.

А у матушки сердце слабое… было. Тоже преподавала в Академии, но умерла ещё в десятом году, не видела этого всего.

— Моя матушка тоже умерла, хворь какая-то её настигла, ничего не сделали, не смогли, — вздыхает она.

Он неожиданно для себя кладёт свою ладонь поверх её ладони… почему-то ему показалось, что нужно так сделать. Но потом приходит в себя — кто он такой, он видит эту девушку второй раз в жизни, какое он имеет право касаться её? И убирает руку. Она снова вздыхает. И поглядывает на него.

Она говорит о братьях, о детстве, о том, как ей жилось и рослось младшей в большой семье. Он рассказывает о том, как отец брал его на кафедру в Академии и показывал, где там преподавали великие маги прошлого.

— У нас тоже факультет, — рассказывает она, не глядя на него. — И отличные преподаватели, и профессор Пуговкин первый среди них. Скажите, — вдруг оживляется, — а ручная нежить у вас на факультете имеется?

— Кто-кто? Нежить? — изумляется Луи.

— Да, — она несмело улыбается. — У нас есть, мальчик Юра. Мы спасли его от бомбы. И поселили на факультет. И кто не боится, ходит с ним поговорить.

Ну ничего ж себе!

— А много вас было на курсе?

— Некромантов, хотели вы сказать? — переспрашивает Марианна. — Много, семнадцать. И на других курсах примерно так же.

— И вправду много, нас вот — семь.

— Нас со всей страны собирали. А потом ещё в середине первого курса Оленька приехала, она от своего губернатора получила стипендию, чтобы отучиться и потом обратно в Сибирск отправиться. У них там совсем мало некромантов. Оленька отучилась и уехала, и вышла там замуж, тоже за некроманта, это правильно, когда за некроманта. И от них к нам потом Савелий прибыл, он жил в глухой тайге и учился у деда своего, и больше ни у кого, а потом оказалось, что учиться-то поболее надо. У него какая-то тёмная история была с братьями старшими, они не маги и натворили что-то, за что их на каторгу отправили. А Савелия — учиться. Только он, сказали мне, не выжил. Мы ж вместе с ним в тенях стояли.

Луи понимает, что она говорит о парне, с которым была на переговорах. И он её однокурсник. Или не только однокурсник?

— Соболезную вашей потере, — говорит, а сам понимает: лучше бы он был ей просто однокурсником.

— Да, жаль очень, он добрый был и хороший. И Коля тоже, ленивец и болтун, но добрый. Остальные все живы. И Митька, и Костя, и Лёва.

— Вы… с кем-то из них встречались?

— Что? Встречались? — она как будто не понимает. — А, вот вы о чём, — вздыхает. — Нет. У меня был жених, но он не дождался, пока я окончу курс. А как отучилась, батюшка нашёл мне какого-то… такого, что тут уж я сама не захотела. И не знаю, что теперь будет — как же без жениха-то, не потерпит батюшка такого, нового найдёт. Приданое-то у меня хорошее, да вот на него, мыслю, и смотрят, не на меня. Да и правда — кто просто так, без приданого, возьмёт за себя девицу, что на фронте была?

— Отчего вы так думаете, Марианна? — Нет, он не понимал.

Ему казалось, за девушку-некроманта должен быть едва ли не рыцарский турнир, как в древние времена, даже без всякого приданого.

— Хотят же скромную, послушную, домашнюю. А я и полный курс отучилась, и нежить била, и в аудитории с мужчинами была, и в госпитале упокойничков опрашивала, и потом вот. Я ж и тенями вытащить могу, и перевязать умею, и посижу-покараулю, если надо, и… и жизни лишить тоже могу, — тихо закончила она. — Такая ль нужна жена?

Он посмотрел в тёплые глаза… и ответил:

— Конечно, такая. А вы как думали? Самое то, что нужно в наши неспокойные времена.

Марьяна даже не сразу поняла, что он ей ответил, этот незнакомый некромант. Подумала, что плоховато знает язык и не может уловить тонкостей. Потому что… потому что. Неспокойные времена, господь свидетель, закончились, значит, можно, чтобы как люди — мужа там, деток, палисадничек опять же с цветами…

— А у вас… есть невеста? Какая она? — спросила она и ужаснулась собственной невоспитанности.

Как можно-то в лоб о таком спросить!

Но он не смутился и не сказал, что не её дело.

— Да я и не задумывался о невесте, — и вздыхает, сердешный. — А теперь какая мне невеста?

— Это вы о чём? — и здесь она тоже не сразу поняла. — Это вы про ногу, что ли? Так нога срастётся и будет как новая, а если кто этого не уразумел — тот просто дурак, ой, простите, не держите зла, — она даже рот ладошкой прикрыла.

Вдруг у него там зазноба какая, а она обзывается?

— Да какое зло, — он смотрел куда-то на клумбу, где какие-то цветы очень уж сильно пахли в вечернем воздухе.

Здесь растёт много неизвестных ей цветов. Или это просто дома им не климат, как у Оленьки в Сибири, там много чему не климат, это только люди везде живут. А здесь теплее, чем дома, и чем в Москве тоже теплее.

— А что доктора-то говорят? Строгая госпожа доктор — она же вас тоже лечит, как и меня?

— Мармотта? Говорит, что со временем кости срастутся.

— Значит, так и есть, докторов надобно слушать, — сказала Марьяна. — В той больнице, куда мы на практику ходили, были хорошие доктора, чего только ни делали. Наверное, и здесь не хуже.

— На практику в больницу? — Он как будто не понял.

— Ну да, упокойничков расспрашивать. Что да как, отчего умерли, всё ли там теперь с ними хорошо. Иногда родные приходили и просили о чём-нибудь разузнать. Иногда не сами померли, а кто помог, тоже расспросить надобно. У вас такому не учат?

— Учат, но… я больше по нежити и всякому другому. Если нужно незаметно подобраться или в тенях постоять и послушать.

Марьяна знает, что некромантов часто используют для дел тайных. Их тоже учили, и на войне пригодилось… но об этом обычно не говорят, всё верно.

— По нежити нас тоже гоняли, страсть как гоняли. Мы уж все погосты знаем, что в Москве да поблизости. За четыре года всё попробовали. И обычных, и древних, и всяких шатунов.

— Кто это — шатун? Неупокоенный, который шатается? — не понял он.

Марьяна смеётся.

— Конечно, шатается. Это если вот, скажем, косолапый помер, да покою ему нет, и зима, холодно, вот он и шатается. Иногда всем семейством своим — и батюшка-медведь, и матушка-медведица, и медвежатки малые, только все неживые, одна шкура да кости. Я когда впервые супротив такого вышла, думала, прямо там со страху концы отдам.

— Но не отдали, — он улыбается.

И как же хорошо улыбается-то, прямо хочется смотреть и смотреть, глаз не отводить. Марьяна тоже улыбается.

— Кто бы мне дал, — воспоминания греют. — Там же были все наши: и Митька, и Бориска-князь, и Войтек, и Оленька, и Лёвка, и другие…

Сразу вспоминается её самый первый сольный практический выход — когда Оленька помогла, а Войтек с Лёвой добили вражин, и только Коля Малинин дурачился и ничего не сделал. Эх, Коля-Коля…

Нет, не нужно вспоминать, не нужно.

— Не все остались живы? — понимает он.

— Да, — Марьяна дышит, просто дышит, чтобы не разреветься, глупости это — реветь, только ещё не хватало, ей всегда говорили, что нечего реветь магу-некроманту.

— Так есть, — говорит он, берёт её за руку и держит, просто держит.

И почему-то ей не стыдно реветь перед ним, и она ревёт, впервые с того мига, как очнулась здесь и узнала, что перемирие всё же заключили, что она герой, а Савелий тоже, но — посмертно…

И она вовсе не понимает, как так выходит, но он обхватывает её своими руками, и гладит по голове, и шепчет что-то, наверное, утешительное. Давно, ой как давно уже никто её не утешал. Может, матушка? Когда Володька окаянный от неё отказался и с Зинкой уехал? И матушка в самую Москву отправилась, чтобы ей рассказать да рядом посидеть и за руку подержать, вот прямо как он сейчас? Или Оленька — потом, в Сибирске, когда все они туда на практику прибыли? В общем, давно.

— Всё пройдёт, Марианна, — говорит он. — Мы остались, и вы, и я. И что ж теперь, не жить, что ли?