Он покосился на пристань.

— Ну хоть погрузили почти всё, что хотели.

Сергей проследил за его взглядом. Вереница «коробейников» и впрямь почти иссякла. Внизу уже не тащили тюки и ящики, а грузились оставшиеся люди.

Ещё раз оглядев окрестности, Сергей шагнул к Дронову и крепко пожал ему руку.

— Ну что, майор, — произнёс он, и на губах его мелькнула улыбка, — покажем им, где раки зимуют?

— А то! — осклабился Дронов.

— Только не задерживайся здесь. У тебя дел ещё вагон и маленькая тележка.

— Знаю.

— Ну, бывай.

Сергей развернулся и двинулся к лестнице. Колян потрусил следом.

Когда они спустились, по стенам прокатился оживлённый гул. Завидев воеводу, воины приветствовали его громкими криками, выражая восторг и уверенность в победе. Перемазанные копотью лица буквально светились от того что они и впрямь верили: раз воевода с ними, значит, всё будет.

Сергей шёл сквозь этот живой коридор, ловил на себе горячие, преданные взгляды и думал о том, что хотел бы разделить их задор, но не мог. Здравый смысл преобладал. Он знал, сколько у них пороха. Знал, что орда не кончится, даже если отбить ещё десять таких атак. И от этого восторженные крики казались чужими, будто шли не от живых людей, а откуда-то издалека.

Поднявшись на бастион, он встал у бойницы.

Пехота кочевников приближалась ровными, сбитыми порядками. Первые ряды особенно выбивались из общей массы: эти двигались почти синхронно в ногу, держа строй, как настоящие солдаты. Одежда на них была тёмной, однообразной, и лишь у некоторых поверх кожаных панцирей блестели металлические пластины, да и то кованные по одному образцу. Большие прямоугольные щиты они держали перед собой, как римляне. Копья лежали на плечах ровной щетиной, и от этого казалось, что на стену надвигается живая изгородь.

За первыми рядами, в глубине колонн, двигались бойцы попроще — в стёганых халатах, с круглыми щитами, с луками и кривыми саблями.

Сзади подошёл Колян, молча сунул ему в руку что-то тяжёлое, обёрнутое в тряпицу.

— Держи.

Сергей развернул. Подзорная труба. Старая, поцарапанная, с гравировкой на корпусе: «Турист-4».

— Где взял? — спросил он.

— Где взял, там уже нет, — хмыкнул Колян.

Сергей поднёс трубу к глазу. После бинокля было непривычно — поле зрения уже, но приближение больше. Он повёл ею вдоль наступающих, и первые ряды открылись во всех подробностях.

Лица у них были тёмные, обветренные, с глубокими складками у рта. Бороды стрижены коротко, у некоторых выбриты щёки.

Оружие однотипное. У передних короткие копья с широкими наконечниками, и прямые мечи подвешенные на ремнях через плечо. Таких Сергей у степняков не видел. Всё по-римски, по-легионерски. Даже сапоги у многих на толстой подошве, перемотанные ремнями.

У некоторых на левом предплечье наручи из железа. Шлемы у всех странные, будто собранные из двух разных: степное островерхое навершие на римском куполе. И щиты, тяжёлые, с умбонами, за которыми они прятались почти целиком.

Сергей опустил трубу, передал Коляну.

Тот приложился к ней, и долго молчал. Потом присвистнул.

— Да… Прям римские каникулы какие-то…

Сергей хмыкнул. Каникулы — не каникулы, а вот то, что творилось перед стеной, напрягало. Впрочем, спорить он не стал. Сейчас его занимало другое.

Он кивнул Коляну на стену, мол, смотри дальше, а сам, пригибаясь под козырьком, шагнул в дот.

Внутри было сумеречно и душно. Сергей пробежался глазами по зарядным ящикам. Картузы лежали ровными рядами, но ряды эти были уже изрядно прорежены. Пороха оставалось мало.

Он выпрямился и снова выглянул в бойницу. Пехота продолжала уверенное движение, но по сравнению с конницей, шли они по-прежнему медленно.

Потому решение пришло сразу: ядрами не бить. Толку от них сейчас не много. Подпустить на дистанцию картечи и вдарить разом, чтобы выкосило как можно больше. Урон от картечи и ядер в такой ситуации не сопоставим.

Сергей подозвал одного из бойцов, что стоял у входа.

— Передай по всем батареям: ядра не трогать. Подпускаем и бьём картечью.

Боец кивнул и бегом сорвался с места.

И вскоре по стене понеслось:

— Меняй на картечь!

Чем ближе приближались кочевники, тем лучше видны были детали. Позади, ряду в двадцатом, Сергей заметил лестницы. Их несли так, чтобы не было видно, но в оптику он смог углядеть детали, а хорошенько присмотревшись, понял, что это не совсем лестницы. Точнее, совсем не лестницы. Скорее, крепко сколоченные длинные трапы. Причём не отдельные, а составные: несколько коротких звеньев, стянутых между собой петлями и деревянными пальцами. Каждое звено — широкая секция с поперечными брусьями, набитыми через каждые полметра. Эти брусья служили рёбрами жёсткости, не давая настилу прогибаться под тяжестью. На концах у секций имелись кованые шипы и проушины, чтобы, собрав трап, можно было намертво сцепить его и поставить на землю.

Задумавшись, Сергей не нашёл им другого применения, кроме как для подъёма на стены, и пришёл к выводу, что задача пехоты — просто дойти до стен и поставить на них трапы. Ведь по таким широким, сбитым настилам, способным выдержать вес в несколько сот килограмм, наверх могли подняться и всадники, сметая защитников со стены. Или же по трапам пойдут целые шеренги пехотинцев, прикрываясь щитами, чтобы ударить в одном месте сразу всей массой. И если хоть один такой трап встанет, прорыв будет почти невозможным заткнуть.

Не то чтобы это открытие напугало Сергея, но задуматься заставило.

Он отвёл трубу, поморгал, снова приложился. Так и есть: трапы, а не лестницы. Широкие, тяжёлые, составные. Если дать им подойти, они встанут на стену, и тогда коннице не понадобятся ворота, а всадники, как он уже понял, ждут только этого.

План хороший. Но, опять же, рассчитан на тех, у кого нет огнестрела.

Сергей опять повёл трубой по наступающим рядам, цепко выискивая эти хитрые приспособления.

Выходило, что трапов не так чтобы и много. На весь фронт — порядка десяти. Они двигались в глубине строя, прикрытые со всех сторон, будто самое ценное, что есть у наступающих.

Хорошо было бы сообщить на крышу, но пехота уже подходила на расстояние выстрела. Ещё пара минут — и пойдёт жара.

Сергей прикинул: в этот раз, пожалуй, до стены они дойдут, во всяком случае, часть. Уж слишком их много. Значит, будет ближний бой и, соответственно, стрелы.

Он снова поднёс трубу, повёл по рядам.

Так и есть. Лучники-пехотинцы держали луки наготове, со стрелами на тетиве. Ими дело не ограничивалось: все верховые, что маячили позади, тоже были вооружены луками. Когда пехота подойдёт, они начнут бить навесом, не жалея стрел. И тогда на стене не останется места, где можно спокойно высунуться.

Он сунул трубу за пазуху, упёрся ладонью в камень, и чувствуя, как вибрирует стена от мерного топота тысяч ног, облизнул пересохшие губы.

— Товьсь! — громко скомандовал он. — Щас попрут!

Словно подтверждая его слова, вдалеке загудел рог. Ему ответили тысячи глоток. И пехота, перехватив щиты, с воем бросилась вперёд.

Началось.

Когда Максимова отправили обратно в шатёр, на кагане не было лица. Он хоть и бодрился, пытался держаться, но получалось у него плохо. Божественный огонь повлиял, или новая информация, Максимов не знал.

В шатре же он пробыл недолго. Только и успел, что присесть на низенькую лежанку, застеленную вытертой овчиной, как за ним пришли.

Он вышел, сразу заметил стоящего в окружении свиты старика. Опираясь на посох, тот что-то негромко говорил одному из военачальников. Рядом с ним, набычившись, стоял каган. Он был зол, но молчал. Старик не смотрел в его сторону — видимо что-то не поделили.

Подвели лошадей. Старику помогли взобраться в седло, и он, кряхтя, устроился, принял повод, выпрямился. Генерал смотрел на него и думал: «Всем бы такое здоровье в его годы. Сколько ему? За девяносто? Хотя азиаты славятся долголетием, и, наверное, это ещё не возраст».