— Что это там?

Сергей проследил за его взглядом, поднял бинокль, поднес к глазам. По кромке берега, растянувшись неровной цепью, двигались всадники. Человек сто, не меньше.

— Погоня, — негромко сказал он, передавая бинокль Бородину.

Тот взял, всмотрелся, кивнул.

— Ага, она самая.

Сергей не переживал. Максимум, что они смогут, это обстрелять пароход на узком месте. Где-нибудь, где берег подходит близко к фарватеру, а течение прижимает. Но и это вряд ли.

А раз так, то и дёргаться смысла не было. Можно было бы, конечно, пальнуть по ним из пушки, но не хотелось. И так положили кучу народа. А тут свои же, русские, пусть и непонятно, чего хотят.

Вообще, Сергей давно перестал понимать, где в этих интригах свой, а где чужой. Люди в это время внушаемы, как дети. Скажи им, что князь в опасности, что нужно вернуть его в город, — и вот куча всадников скачет по берегу с самыми благими намерениями. Или наоборот — хотят добить. Кто их разберёт? Там, в Тмутаракани, наверняка тоже не все были за бунт. Многие могли и не знать, что князя держат в гриднице дожидаясь когда тот помрет. А теперь, после выстрела в ворота, небось решили, что напали чужие.

Бородин, словно подслушав его мысли, сказал:

— Пусть скачут. Лошади выдохнутся, отстанут.

Матросы на палубе тоже заметили погоню, но особого впечатления она не произвела. Все понимали: толку от этой скачки — ноль. Берег далеко, стрела не достанет, а в воду за пароходом никто не полезет.

Проводив погоню взглядом, Сергей ещё постоял у борта. Набил трубку, раскурил, выпустил дым. Протянул кисет Бородину. Тот покосился, но взял — сам табак не держал, курил только когда угощали, но трубку имел. Набил, затянулся.

Так и стояли, глядя туда, где всё ещё маячили всадники, то исчезая за холмами, то появляясь вновь. Пароход уверенно уходил к другому берегу, и расстояние между ними росло.

Докурив, Сергей выбил трубку о поручень, сунул её в карман. Бросил последний взгляд на почти пропавшие тёмные фигуры и, не сказав ни слова, пошёл вниз.

В кубрике было душно, пахло спиртом, сухим деревом и сырой одеждой. Владимир лежал всё так же — на спине, укрытый до подбородка. Второй раненый тоже был неподвижен, лишь изредка вздрагивал во сне, и тогда повязка на боку натягивалась, проступая тёмным пятном.

Сергей присел на лавку рядом с князем, приложил ладонь ко лбу. Всё ещё горячий. Перевёл взгляд на второго — тот дышал ровнее, и это было хоть какое-то утешение.

В кубрик спустился Бабка. Вошёл тихо, пригнувшись в проёме, огляделся. Остановился у стола, побарабанил пальцами по доске, потом перевёл взгляд сначала на князя, затем на второго раненого. Покачал головой, но ничего не сказал. Спросил:

— Как он? — и кивнул на Владимира.

Сергей пожал плечами.

— Дышит. А там — кто ж знает.

— С мальчишкой говорил, — сказал Бабка негромко. — Толку чуть. Повторяет одно и то же, как заученное. Бунт, князя стрелами истыкали, ждут, пока помрёт. Больше ничего не знает.

Сергей покачал головой.

— Жаль что не знает. Но все равно, геройский пацан, надо будет его в школу пристроить, заслужил.

Бабка хмыкнул, соглашаясь, почесал щёку, потер нос, ещё раз оглядел раненых, потом развернулся и так же тихо вышел, притворив за собой дверь.

Сергей снова остался один. Он уже собрался подняться наверх, глотнуть воздуха, как вдруг заметил, что веки князя дрогнули, губы шевельнулись, а по лицу пробежала тень.

Владимир приходил в себя.

Сергей подался вперёд, склонился к самому лицу, присмотрелся.

— Князь? Слышишь меня?

Губы Владимира снова шевельнулись, он явно силился что-то сказать. Сергей наклонился ниже, почти прижав ухо к его рту.

— Если выживу, — прошептал тот, — не говори никому. Пусть думают, что я помер. Вообще никому. Даже…

Сергей замер. Хотел переспросить, но Владимир уже отключился.

Что это могло значить?

Мысли застряли на этой просьбе. «Пусть думают, что я помер». Не просто так князь, едва очнувшись, сразу заговорил о деле. И явно не бредил, знал, что говорил.

Сергей вышел на палубу, но мыслями оставался в кубрике. Слова князя не давали покоя.

Он прошёлся вдоль борта, машинально достал трубку, но набивать не стал. Смотрел на воду, на убегающий за корму след, а в голове крутилось одно: зачем? Чего ради князь, едва очнувшись, просит о таком?

Первое, что пришло на ум, был страх. Вдруг среди своих найдётся гнида, что захочет довершить. Мёртвый князь никому не нужен, за живым же будет продолжаться охота. Значит, проще, чтобы все поверили в его смерть. Тогда и суетиться перестанут.

Но чем дольше Сергей об этом думал, тем сильнее сомневался. Не тот человек был Владимир, чтобы прятаться. Страх ему знаком, но не до такой степени, чтобы заживо лечь в могилу. Скорее, наоборот — он что-то задумал. И тогда его просьба обретала совсем другой смысл.

Скорее всего он хочет выждать, пока начнут делить власть, проявят себя, погрызутся между собой, а он потом вернется и перевешает всех, да по кольям рассажает? Да, такой ход был вполне в духе Владимира, ну а то что он просит объявить его мертвым вообще перед всеми, значит он не доверяет даже своим. Вдруг это дело рук ближнего круга? Девятиэтажка же, получается, — единственное место, где он мог бы спрятаться.

Сергей сжал трубку в ладони, покрутил. Всё это походило на правду. Но как сделать так, чтобы для всех Владимир умер?

Он прикинул. Людей вокруг немного: команда, Бабка, дружинники. Каждый видит, что раненого князя принесли на борт, и так же каждый должен увидеть что на сушу снесут мертвого. Значит, нужны свидетели, те, кто видел бы мёртвого князя своими глазами. Или хотя бы поверили, что видели.

Сергей всё ещё раздумывал, как это устроить, когда заметил, что пароход почти догнал драккары.

Пока ветер был попутный, они держались впереди с надутыми парусами, но стоило ветру стихнуть, как стали отставать. С ближнего драккара замахали руками — просили взять на буксир. Бородин дал знак, и пароход сбросил обороты. С кормы полетели концы, на драккарах их поймали, закрепили, и пароход снова прибавил ходу.

Сергей видел довольные лица гребцов. Эти радовались пароходу больше всех. Пусть дымит как черт, зато грести не надо — можно поваляться на палубе в своё удовольствие, беззаботно глядя в небо.

Он и сам бы сейчас не отказался вот так лечь, закинуть руки за голову и ни о чём не думать. Но не получалось. Стоило отвести взгляд от воды, как перед глазами снова всплывало серое, осунувшееся лицо Владимира и его шёпот, больше похожий на последний выдох.

О том, что он сказал, Сергей сообщил только Бородину, и весь оставшийся путь до девятиэтажки они по очереди дежурили у постели раненого, надеясь услышать еще что-нибудь полезное. Но тот больше не приходил в себя. Иногда метался, бормотал что-то совершенно бессмысленное.

Обсуждая ситуацию, весть что князь «умер», решили приберечь до берега, исходя из того что так будет правдоподобнее. Хотя Сергей, чем дольше думал, тем больше сомневался, что им придётся врать. Владимир и в самом деле мог умереть. Слишком уж плохо выглядел.

Но до девятиэтажки его все ж таки довезли, видимо боги были благосклонны к великому князю. А вот второй пассажир, не дожил, хотя шансов у него, на взгляд Сергея, было куда больше.

К дебаркадеру подошли в сумерках.

Пароход мягко ткнулся бортом, матросы накинули концы, закрепили сходни. На берегу уже ждали — толпа собралась плотная, человек тридцать, не меньше. Сергей сошёл первым, коротко переговорил с одним из встречающих девятиэтажников, кивнул в сторону палубы. И вскоре к трапу уже подходила группа медиков во главе с Андреем. Лица у всех были хмурые, сосредоточенные.

План был прост. Объявить обоих умершими.

Когда с палубы стали выносить «тела», все вокруг молчали. Первым снесли того, кто не дожил. Его укрыли простынёй с головой, положили на носилки. Носилки качнулись, когда их подхватили, и на секунду из-под ткани показалась безжизненная и серая рука. В толпе кто-то ахнул.