Каган вскинулся:

— Ты смеешь учить меня войне?

— Нет. Я спрашиваю, — генерал говорил ровно. — Помнишь, как разбили твоё войско, а тебя взяли в плен? А ведь там не было ни стен, ни такого количества орудий. Там были только ветки, и у вас ничего не вышло. Почему сейчас ты недооценил потенциал крепости? Почему послал своих людей на смерть?

Каган резко повернулся.

— Ты ничего не понимаешь, — зло процедил он. — Это всего лишь первая волна. Проверка.

— Хорошая проверка, — кивнул Максимов.

Каган хотел ответить, но промолчал, снова уставившись на поле.

Генерал тоже смотрел, и когда пошли дымы, подумал, что, возможно, недооценил противника. Всё-таки не так просто заставить степняков отказаться от привычного наскока и начать осаду. Но когда защитники смели брошенную на приступ лаву, обрадовался.

Каган же, напротив, совсем разозлился.

Вскочил, подозвал к себе нескольких ближников, и что-то им внушал, срываясь на крик. Жестикулировал, рвал поводья у кого-то из подбежавших, орал, и едва ли ногами не топал. Потом кое-как успокоившись, сел на место рядом с генералом.

— Да, — произнёс он, глядя вперёд. — Вы построили хорошую крепость. Но это ещё цветочки.

Максимов промолчал. Он просто смотрел перед собой, туда где ещё догорали обломки машин, и ждал.

Каган тоже молчал, но в его молчании чувствовалось напряжение. Он то перекладывал плеть, то трогал пояс, то бросал короткие взгляды на пленника, будто силясь понять, о чём тот думает. Максимов же не давал ему этой возможности — сидел, как каменный, и смотрел на медленно оседающий дым.

Так прошло несколько минут. Потом каган обернулся, коротко махнул рукой, и тотчас из-за полога неслышно выскользнули двое. Они вынесли низкий столик, застеленный чистой тканью, и поставили между ними. Не дастархан, а обычный, европейский — с фруктами, лепёшками и кувшином.

Каган буркнул что-то про то, что его уважали в плену, поэтому он благодарен. Но всё равно потом он лично убьёт генерала.

— Хорошо, — сказал тот спокойно, и взяв со стола гроздь винограда, оторвал ягоду, положил в рот.

Он прожевал её медленно, чувствуя, как по языку разливается сладковатый сок. Есть не хотелось, но нужно было чем-то отвлечься, тем более вокруг снова нарастал гул, а земля начинала мелко вибрировать.

Орда собиралась в новую атаку.

Каган косился на генерала, хотел что-то сказать, но сдерживался. Наконец спросил:

— Ты носишь столько наград, значит, у себя ты герой?

— Да, — генерал кивнул. — Я герой своей страны.

Каган помолчал, переваривая.

— Я слышал ваши песни, — произнёс он тише. — Дед когда-то давно пел мне их перед сном. Я помню.

На это генералу сказать было нечего. Он взял еще одну ягоду.

Каган продолжил чуть погодя:

— Ты был командиром?

— Да.

— Сколько людей было под твоей рукой?

Максимов поднял глаза, посмотрел на кагана, на поле, где ещё дымились остовы катапульт, на бескрайнюю тёмную массу, что снова строилась в боевые порядки.

— Как три твоих орды, — ответил он.

Каган дёрнулся.

— Ты лжёшь, старик.

— Зачем мне лгать? — Максимов откинулся назад. — Я просто ответил на твой вопрос.

Каган ничего не сказал. Взял с блюда горсть орехов, сжал в кулаке, но есть не стал.

Лава пошла в атаку.

Их в этот раз было много, очень. Генерал не считал, но по тому, как дрожала земля и как закладывало уши от топота, понимал: такого наката ещё не было. Тёмная масса растеклась по степи, как нефтяное пятно, и, казалось, не было у неё ни начала, ни конца.

Генерал переживал, но по его виду сказать этого было невозможно. Он сидел всё так же, расправив плечи, и смотрел на поле.

Каган снова стал коситься на него. Потом поднялся, приложил ладонь ко лбу, вглядываясь в даль.

— Вот и всё, старик, — произнёс он с напором. — Ещё немного — и мои люди будут на стенах.

— Нет, — покачал головой Максимов. — Они не дойдут.

Каган хмыкнул, но как-то неуверенно, будто и сам не до конца верил в то, что говорит.

— Их остановят пушки, — продолжил генерал. — А потом сожжёт божественный огонь.

Каган усмехнулся, словно не веря, но вышло это у него не особо правдиво. А когда загрохотало и стены окутались дымами от залпов, он снова привстал, дёрнулся, потом и вовсе вскочил в седло и поскакал на взгорок, чтобы лучше видеть.

Генерал же сидел, не меняя позы, но слух его ловил каждую перемену в этом аде. Он знал, что каган не выдержит бездействия, и не ошибся.

Тот вернулся, спешился, бросил повод подскочившему воину и встал рядом с генералом, не глядя на него.

А вскоре с крыши ударили ракеты.

Небо разом вспыхнуло, и на землю обрушился огненный дождь. Завыло, загрохотало, смешалось в один сплошной, безумный вал. Генерал видел, как застыл каган, глядя на поднимающееся пламя.

— Что это? — выдохнул он, не отрываясь от неба.

— Божественный огонь, — спокойно ответил Максимов. — Я же говорил.

Каган не ответил. Он стоял, вцепившись в ремень, и смотрел, как его всадники горят, как падают кони, как степь превращается в ад. Потом резко развернулся и зашагал к шатру, где сидел его дед.

Генерал же, наоборот, не двинулся. Он сидел, откинувшись на кошму, и с комфортом смотрел, как сгорают и разлетаются на куски лучшие отряды бывшего советского танкиста.

Закончив просмотр, Сергей вышел из будки и подошёл к краю крыши.

Воздушный шар висел уже низко, едва не цепляя корзиной за парапет. Огонь в горелке погас, купол обмякал, теряя форму. Сергей знал, что наблюдатель сейчас уйдёт, как уйдут все, кто должен эвакуироваться, в том числе Колян с Дроновым, но те пока не спешили.

Оставив шар в покое, он снова повернулся к степи. Ветер дул порывами, гнал над полем клочья дыма, и в этих разрывах открывалась то одна, то другая часть вражеского стана.

Орда там строилась в какие-то совсем странные порядки — нечто среднее между римскими когортами и пехотными батальонами двадцатого века.

Несколько тысяч пеших вытягивались в длинные языки-колонны. Они двигались не как обычно, сплошной массой, а расчленено, с разрывами между отрядами, и в каждом отряде было что-то от строевой выучки. Конные же сбивались в относительно небольшие кучки, сотни по три всадников, и держались далеко позади.

Сергей смотрел, но не мог уловить суть. Он думал, что сейчас они соберутся и ударят всей силой, но кочевники опять применяли какую-то новую тактику. Подойти пехотой, отвлекая пушки, и ударить конницей?

Мысль вертелась в голове, но полной уверенности не было — уж больно вычурно выглядело всё это, будто кто-то нарочно путал следы. Хотя зачем им это? Какой смысл?

Так и не придя ни к какому выводу, он подошёл к Дронову, который стоял у бруствера с рацией в руке.

— Что думаешь? — спросил Сергей, вставая рядом.

Дронов не сразу ответил. Он прокашлялся, вытер рот, потом не оборачиваясь, бросил:

— Замысел понятен, взять измором. Сначала пешие, без лошадей — тут они только мешаются. Потом, когда сочтут, что момент настал, ударят конницей.

— И что, есть у них шанс?

Дронов пожал плечами. Потом покосился на Сергея, прищурился, будто прикидывая, стоит ли говорить то, что он думает.

— А кто тут скажет? Как пехота себя поведёт, как наши стрелять будут, как ракеты лягут — всего не предугадаешь. Тут, знаешь, как с бабой: хочешь, чтоб красиво, а выходит…

Он осёкся, махнул рукой.

— Короче, хрен его знает.

Сергей хотел что-то добавить, но не стал. Дронов был прав: в такой каше не бывает точных расчётов.

Он снова взглянул на степь. Колонны пеших уже тронулись, и после резких налетов конницы, их ровное, неспешное движение казалось вялым и неопасным.

— В любом случае, — продолжил Дронов, — эта атака — последняя, которую есть шанс отбить. Дальше не хватит ни пороха, ни ракет. На кораблях тоже почти голяк: залпа по три, потом останется только НЗ.