— Фугас!

От точного попадания галера разлетелась как ореховая скорлупа. Обломки, люди, вёсла — всё смешалось в черной воде. Через минуту на поверхности остались только деревяшки и барахтающиеся человечки.

Остальные корабли второй группы тоже не думали о бое. Они бежали. Ладьи и галеры уходили к берегу, надеясь укрыться в бухтах или выброситься на отмель. Дромоны, тяжело загребая вёслами, пытались уйти мористее.

Бегать за ними Сергей не собирался. Можно было, конечно, догнать драккарами, но он больше не хотел терять людей. Хватит и тех что уже не вернуть.

Он отвернулся от уходящих кораблей в сторону Тмутаракани, и увидел, что город разгорелся ещё сильнее. Огонь поднимался выше стен, дым застилал небо, расходился в стороны, превращаясь в такую огромную, гигантскую чёрную шапку.

Однако сзади, откуда-то с другой стороны, тянулись колонны. В дыму едва видно, но их было много — тех, кто спасался от пожара. Сергей смотрел на них, не ощущая совершенно ничего. Ему не было их жалко, он не чувствовал себя виноватым. Скорее наоборот: он думал, что мало, мало зажигалок, мало фугасов. Да ему ещё дважды по столько — он бы вообще всё сжег дотла — каждый дом, каждый сарай, каждую будку. Так, чтобы не осталось от этого городишки ни бревна, ни камня. Будь его воля, он бы даже память об этом месте стёр с лица земли.

Ещё он жалел корабли, жалел, что не потопил их все. Жалел, что слишком часто мазал, жалел, что не было Дронова, что не хватило времени.

Кроме жалости он чувствовал злость — злость на то, что не может сделать больше, на то, что приходится уходить. И что эти корабли, сейчас уцелевшие, когда-нибудь вернутся опять.

Подошёл Бородин, оставив вместо себя рулевого, сказал что-то. Сергей не услышал.

Он и не удивлялся. Знал за собой эту особенность: она проявилась давно, первый раз — после одной из его контузий, но он думал, что это прошло вместе с отросшей ногой. Видимо не сложилось. Не сработало в башке что-то, какой-то бракованный винтик или ролик. Он посмотрел на Бородина. Тот повторил, старательно проговаривая:

— Домой идём?

Сергей кивнул:

— Ага.

Бородин отвернулся, прокричал что-то сигнальщику, Сергей не слышал, потом развернулся обратно, и показал жестом: «Покурим?»

Сергей агакнул, достал кисет, принялся набивать трубку. Бородин последовал его примеру.

Закурив и сделав пару затяжек, Сергей посмотрел на идущий по правому борту драккар. На нём он заметил Артёма — живого и вроде даже не раненого. На палубе рядком лежали убитые: все подряд, вповалку. Сергей понимал, что надо бы где-то остановиться, выйти на берег, разобраться, дать возможность людям привести себя в порядок, но не хотел больше рисковать: и так всё прошло на волоске.

Если бы Егор не заметил засаду, если бы Доброга начал с него. Тут Сергей задумался: а действительно, почему он не убил его первым? Сергей ведь стоял не прячась, и был прекрасной мишенью. Почему он?

Доброга ни разу не дурак, и по всему должен был стрелять в него первым. Но не выстрелил. Почему?

Может, не успел, растерялся?

Сергей затянулся, задержав дым в лёгких. Вопрос крутился в голове, и не находил ответа. Доброга стоял у борта. Сергей — в нескольких шагах. Расчёт — рядом с орудием. Доброга выхватил револьвер, спокойно расстрелял расчёт, потом переключился на Бородина. Но в Сергея так и не выстрелил. Что это? Что им двигало?

Не дружеские же чувства?

Докурив, Сергей посмотрел на испачканную палубу. Егора и остальных уже унесли на корму, но здесь пока не прибрали. Тёмные пятна бросались в глаза: красное, присыпанное угольной пылью. От этого зрелища Сергею внезапно стало нехорошо. Он присел возле борта, тут же закашлялся. Дым, подхваченный порывом ветра, потянуло в лицо.

Подошёл Бородин, видимо заметил, что с Сергеем что-то не так. Присел, внимательно посмотрел, спросил что-то. Сергей не разобрал, но понял: беспокоится. Мотнул головой, отмахнулся, мол всё в порядке.

Бородин отошёл.

Сергей же посидел ещё немного, и оклемавшись, поднялся. Слегка кружилась голова и подташнивало. Так бывает при контузии. Он спустился в кубрик, сел на лавку, взял кружку, потянулся к кипятку. Но вода из крана не потекла — видимо, закончилась, а нового не налили. Он поставил кружку, прислушался: за перегородкой ровно стучала машина.

Пошёл в топочную. И чем ближе подходил, тем резче становился запах: уголь, дым, металл. А ещё ощутимо теплело. Дверь в топочную была приоткрыта. Сергей толкнул её плечом, зашёл внутрь. В небольшом помещении, забитом механизмами, в топке ревел огонь. От него шёл такой жар, что Сергей мгновенно взмок.

Кочегары, обнажённые по пояс, чёрные от угольной пыли, закидывали уголь в топку. Один молодой, жилистый, другой постарше, грузный, с седой щетиной.

Молодой заметил его, обернулся. Сергей жестами объяснил, чтобы налили воду в бак для кипятка. Молодой отставил лопату, шагнул в сторону ёмкости. Старший никак не прореагировал.

Когда Сергей вернулся в кубрик, он прилёг. Кипяток хоть и готовился быстро, но всё равно нужно было немного подождать. Вытянувшись на лавке, и закинув руки за голову, он закрыл глаза, и мысли тут же потянулись к Доброге, а с него и на всё остальное.

И чем больше он думал, тем больше недоумевал. Самое главное, самое основное чего он не мог понять: как Владимир со всей его подозрительностью, с его звериным чутьём не заметил подготовку такого масштаба? Ведь это не просто так, чтобы спланировать такое, нужно время, нужны ресурсы, нужны люди. Владимир очень недоверчив, маниакально. Он всегда был начеку, всегда ждал подвоха, даже от самых близких. А тут пропустил такое. Как же так?

Сергей перевернулся на бок, ощущая по вибрации досок, как стучит машина. А может…

Так ни к чему определённому и не придя, Сергей уснул, забыв даже про кипяток. Сколько проспал — не знал. Проснулся от тишины, точнее, от отсутствия вибрации паровой машины. Полежав немного, он сел на лавке, зевнул, прислушался, но звуков по-прежнему не было. Гул тоже куда-то ушёл, оставив лишь какое-то пустое присутствие. Взял кружку, потянулся к крану, налил. Вода была не кипяток, но ещё горячая — значит, топка погасла не очень давно. Он выпил, поставил кружку на стол, поднялся и, держась за стенку — его пошатывало, — кое-как выбрался на палубу.

Пароход шёл под парусами. Это было странно и непривычно: он привык к тому, что машина стучит, дым валит из трубы, а колёса вспенивают воду. А то, что происходило сейчас, напрягало. Паруса надулись, натянулись, и пароход, чуть накренившись на левый борт, двигался очень медленно.

Сергей огляделся. Солнце висело высоко; вдали угадывался знакомый берег. Они были уже неподалёку от дома. Покрутив головой, он заметил Бородина — тот стоял в рубке.

Сергей поднялся к нему.

— Уголь закончился? — спросил он.

Бородин ответил что-то, но Сергей не услышал. Попросил повторить, показывая на уши. Бородин вроде бы стал говорить по слогам, старательно выговаривая, но Сергей разобрал только:

— Поломка.

Уточнять не стал — всё было понятно: машина сломалась. Достал кисет, предложил Бородину. Тот взял, закурили. Бородин говорил что-то, выдыхая дым. Сергей видел по движению губ, но не понимал. Тяжело. В голове поплыло — то ли от никотина, то ли уже от усталости. Сел на лавку у стены. Бородин ушёл, но быстро вернулся, держа в руках кусок вяленого мяса и лепёшку. Отдал Сергею. Потом достал из-за пазухи фляжку, открыл, протянул. Сергей понюхал. Это был самогон. Он выдохнул и сделал три больших глотка. Самогон был противный, обжигающий, но стало немного легче. Занюхал мясом, отдал фляжку обратно.

— Спасибо, — сказал он, не услышав своего голоса.

Бородин кивнул.

Закончив с едой, Сергей огляделся.

Драккары шли цепочкой в походном порядке: три устроились впереди — один подальше, два поближе, — и пять растянулись сзади. Паруса подняли частично, так чтобы не обогнать пароход.