Но всё прошло хорошо. Машине скомандовали стоп. Пароход сбавил ход, колёса ещё несколько раз провернулись по инерции, вспенивая воду, и замерли. Лодка ткнулась в борт, матросы бросили конец, закрепили. Доброга поднялся на палубу, опираясь на чью-то руку.

Он был хмур и не старался это скрывать. Лицо серое, осунувшееся, под глазами тени. Сдержанно кивнул Сергею, покосился на стоящих за ним — на Артёма, на Бородина, на молчаливых дружинников с револьверами на поясах. Спросил, что они такого сделали, что воевода решил с ходу разбить город.

Прежде чем ответить, Сергей долго разглядывал его, думая о том что Доброга всегда казался ему человеком неплохим. Не подлым, не жадным, не из тех, кто ударит в спину. Но теперь всё изменилось. Тот, кто вчера был союзником, почти другом, сегодня мог оказаться врагом.

Он молча смотрел Доброге в глаза. Тот не отвёл взгляда. Ждал.

— Город не при чём, — ответил Сергей. — Но если вы хотите мира, его придётся оставить. Потому что у него есть хозяин. Владимир, сын Мстислава.

Доброга отреагировал странно спокойно. Только кивнул, будто ждал этого.

— Никто с этим не спорит, — сказал он, — После смерти великого князя всё перемешалось. Люди не знают, кому верить. Не знают с кем быть.

— Но ты же здесь, — сказал Сергей. — Значит ты нам веришь?

— Да.

Он не стал объяснять. Не стал оправдываться. Просто ответил — и замолчал.

Сергей прищурился.

— Чьих рук дело засада на реке?

Тут тоже Доброга ответил не сразу. Посмотрел на него. Потом на Бородина, стоявшего в стороне. Потом снова на Сергея. Долго, внимательно, будто что-то взвешивая.

— Не знаю.

Сергей не поверил ему. Но понимал что давить бесполезно. Доброга был слишком опытен в подобных делах, поэтому просто констатировал что за смерть его людей кто-то должен ответить.

Доброга кивнул.

— Разумеется. Но не стоит крушить город. Если он тебе так нужен — приходи и владей. Дружины здесь почти нет. Десяток пушкарей. — Он замялся на мгновение, потом добавил. — Было. Да с полсотни моих людей.

Сергей переглянулся с Бородиным. Тот пожал плечами — мол, решай сам.

Доброга заговорил снова. Голос его стал мягче, вкрадчивее.

— И вообще, воевода. Что мы как чужаки, с недоверием? Давай на берег, в гридницу. За стол сядем, поговорим за чаркой, как в былые времена, а?

— В былые времена, — повторил Сергей, встретившись с Доброгой взглядом. — А сейчас какие?

Доброга выдержал взгляд.

— Сейчас — другие. Но за столом всё проще решается. Ты же знаешь.

Сергей знал. Знал, что за столом действительно проще разговорить, усыпить бдительность. Знал и то, что Доброга не просто так это предлагает. Что-то у него было на уме. Что-то, что он не хотел говорить здесь, на палубе, под взглядами чужих.

Он посмотрел на него ещё раз. Потом кивнул коротко, и оставив Доброгу под охраной двух дружинников, отошёл вместе с Артёмом и Бородиным.

Спросил, глядя то на одного, то на другого:

— Ну как? Что думаете? Верной дорогой идем?

Бородин пожал плечами. Артём хмыкнул, покосился на Доброгу, который стоял у борта.

— Я ещё в юности понял, что верной дороги не существует, — сказал Артём. — Есть просто дорога. Где-то хороший асфальт, где-то она вся в ямах, где-то перекрыто и надо объезжать.

Бородин кивнул.

— Спокойная вода не воспитает хорошего моряка. Чем сильнее качка, тем честнее море.

Сергей ухмыльнулся, ибо услышав от обычно прямолинейных товарищей столь замысловатые ответы, понял только одно — они не хотят принимать решение. Не хотят брать на себя ответственность.

Сам же он колебался. Одна его часть — та, что осталась от прежней жизни, от мира с законами и правами, — говорила: надо договориться. Всегда можно договориться. Сесть за стол, выслушать, найти компромисс. Другая — та, что обросла коркой за эти годы, — была против. Она помнила засаду на реке, сожжённые драккары, мёртвых дружинников на песке. Она требовала простого решения: снести к чертям этот затхлый городишко, чтобы впредь неповадно было. Чтобы другие не думали, что с ними можно так поступать.

И то, что решимость товарищей тоже куда-то подевалась, Сергей видел отчётливо. Обычно они были резче, прямее. А сейчас предпочли отмолчаться. И от этого становилось только тяжелее.

Но решать надо прямо сейчас.

Вязать Доброгу и добивать город, или принимать приглашение, рискуя жизнями своих солдат, и занимать это скопище сараев?

Что выбрать?

Метался он недолго. Глянул на Доброгу, на его усталое, серое лицо, на то, как он стоял — не дёргаясь, не заискивая, просто ждал. И понял: если бы тот хотел устроить ловушку, не пришёл бы сам. Не стал бы подставляться.

А город… Город им всё же нужен не пепелищем, и не просто точкой на карте. Если они сожгут его дотла, им же потом и отстраивать.

Он обернулся к Артёму:

— Готовь людей. Высаживаемся.

Артём кивнул и двинулся к трапу. Сергей снова подошёл к Доброге. Тот стоял у борта и даже не обернулся.

— Если что-то случится с моими людьми на берегу, — сказал Сергей ровно, — ты отправишься на дно первым.

Доброга медленно повернул голову. Посмотрел на него.

— Я тебя понял, воевода.

Бородин всё слышал, и уже распорядился. Сигнальщик замахал флажками, направляя все восемь кораблей к берегу. Артём переправился на ближайший.

Сергей же остался на пароходе, рядом с Доброгой. Смотрел на берег, на то, как драккары втыкаются носами в песок, как дружинники прыгают в воду. Доброга стоял рядом и вёл себя вполне естественно. Не дёргался, не оглядывался, не искал глазами укрытий. И Сергей понемногу успокоился. Всё шло как надо.

Однако не все разделяли спокойствие Сергея.

Бородин заметно нервничал. Пальцы его сами собой барабанили по поручню.

Егор не выпускал из рук бинокль. Припал к окулярам и вёл ими вдоль стены — медленно, внимательно, миллиметр за миллиметром. Словно искал что-то.

Пароход пыхтел. Машина работала на малом ходу, удерживая судно на месте. Дым из трубы поднимался ровно, столбом, и ветер, поднимавшийся с моря, сносил его в сторону, к берегу.

И только Доброга стоял как монолит.

Сергей тоже ждал. Смотрел на стены, на ворота, на тёмные провалы бойниц. Всё было тихо.

Он уже хотел отойти, когда заметил краем глаза, как напрягся Егор. Как подался вперёд, вцепившись в бинокль. Как задержал дыхание. Мальчишка явно что-то заметил. Что-то, чего не видел никто другой.

Сергей насторожился.

Егор опустил бинокль, обернулся, и быстро, почти бесшумно, подошёл. Протянул бинокль.

— Воевода, левее ворот, перед рвом. Посмотри.

Сергей взял бинокль, приложил к глазам, повёл от ворот. Ничего. Обычная земля, песок, трава. Он опустил бинокль.

— Не вижу.

— На землю смотри. Внимательно.

Сергей снова припал к окулярам. Перефокусировался, и заметил что земля не везде была одинакова. В нескольких местах она выделялась из общего фона — чуть темнее, чуть ровнее. Если не присматриваться, не обратишь внимания. Но теперь он видел: эти пятна имели почти чёткую прямоугольную форму. И самое странное — то пятно, которое он разглядывал, оно шевелилось. Едва заметно, но шевелилось.

Сомнений не оставалось. Это засада.

Сергей опустил бинокль, и стараясь не выдать себя раньше времени, шепнул Егору:

— Готовь орудие.

Тот так же незаметно кивнул, и они разошлись. Егор — к пушке. Сергей — к рубке.

А десант на берегу уже почти сошёл с кораблей. Дружинники строились на песке, выравнивались. Бабка ходил вдоль строя, покрикивал. Артём стоял чуть в стороне, всматриваясь в стены. Подставы они точно не видели. Никто из них не смотрел под ноги.

Уже в рубке Сергей ещё раз поднёс бинокль к глазам. Как раз когда дружинники двинулись к разбитым воротам. Возле них стояли защитники — человек семь или восемь, демонстративно без оружия. Ждали.