А когда ударили первые залпы и над стенами поднялся дым, оба, уже не скрываясь, впились глазами в картину штурма. Они явно надеялись, что эта попытка станет удачной, но надежда их таяла с каждым мгновением. Вот конница рванулась к стенам — и напоролась на картечь, что выкосила целые ряды. Полезла вперед пехота, — и её накрыли ракеты. И чем дольше старик с каганом смотрели на это, тем яснее становилось: чуда не будет.

А потом орда вообще побежала.

Сначала дрогнули передние, за ними, как зараза, бегство перекинулось на задних, и вот уже почти всё поле превратилось в беспорядочное, воющее стадо, что неслось прочь от стен.

Оставались лишь те, особенные, тщательно вымуштрованные. Они какое-то время держались, но когда тоже бросились наутёк, на лица степняков стало страшно смотреть. Оба уже не скрывали разочарования. Старик скривился словно лимон съел, каган же встал, отошёл в сторону, выругался на своём языке, а потом и вовсе вскочил в седло и куда-то ускакал.

Генерал знал: вот он, переломный момент. И от того, как он сейчас сыграет, зависит абсолютно всё.

Он не позволил себе ни вздоха, ни лишнего движения. Опыта ему было не занимать. Десятилетия на высших командных должностях научили его держать лицо. Но и старик простачком не был. Чтобы собрать такую орду, возглавить её, а главное — заслужить авторитет у степняков, нужно было быть человеком особого склада.

Однако даже такой человек не мог не видеть того, что сейчас происходило перед его глазами. И эта картинка была красноречивее любых слов: его воины, его гордость, его многолетний труд — всё это усеяло поле перед крепостью. И генерал знал что пока старик смотрит на дымящиеся остатки своей атаки, он уязвим. Пусть ненадолго, но уязвим.

И было от чего. Ведь перед ним сейчас разворачивался итог всей так тщательно проработанной замысловатой тактики. Стена устояла, а его войско захлебнулось в собственной крови.

На стену смогла зайти только небольшая группа, но и её тут же отбросили. Основная масса, из тех что штурмовала крепость, была разорвана пушками или сгорела в адском огне.

Генерал не торопил. Он видел, как старик смотрит на поле, в какую-то одному ему ведомую точку. Несмотря на шум сражения и суету вокруг, тишина между ними стала особенно плотной. Потом старик медленно, как человек, принявший наконец решение, перевёл взгляд на Максимова, и заговорил.

Он не стал юлить. Спросил прямо:

— Как ты видишь выход из сложившейся ситуации?

Ответ у генерала был заготовлен заранее.

— Очень просто. Ты забираешь своих людей и идёшь туда, куда планировал.

Старик усмехнулся. Нехорошо так, криво, одними губами.

— Ты серьёзно думаешь, что я настолько наивен?

Генерал молчал, понимая что сейчас будет торг.

— У меня есть ряд условий, — продолжил старик, — и обсуждать их я не намерен. Ты либо принимаешь их, либо я дам команду, и мы хоть все тут ляжем, но крепость твою возьмём.

И к этому Максимов был готов. Он уже десятки, если не сотни раз прокручивал в голове предстоящий разговор, и сейчас ему было даже интересно, какие условия выдвинет старик и совпадут ли они с теми, что он спрогнозировал.

— Что за условия? — спросил он спокойно.

Старик крутанул головой, отыскал взглядом кагана и подозвал его движением пальцев.

Тот не сразу пошевелился. Стоял, зло глядя то на деда, то на Максимова, и в этом взгляде кипела такая ненависть, что, казалось, ещё немного — и он бросится на обоих. Но, видимо, что-то в нём всё же пересилило. Сделав несколько тяжёлых шагов, он опустился рядом.

Старик же, дождавшись, когда внук усядется, снова посмотрел на генерала и продолжил.

— Первое и основное сейчас — ты дашь нам забрать своих людей. Раненых, убитых, всех.

Генерал кивнул:

— Да пожалуйста. Так даже проще.

Второе, тоже не менее важное, — ты заплатишь за всех, кто лёг под твоими стенами.

Генерал хмыкнул.

— И как ты себе это представляешь?

Старик не изменился в лице:

— Очень просто. Мы посчитаем убитых, раненых и выставим тебе счёт, который ты оплатишь.

Генерал задумался. На первый взгляд условие выглядело унизительным — платить за тех, кто сам пришёл убивать. Но он понимал что старику это нужно не ради золота. Он должен сохранить лицо, убедив орду в том, что они победили, и крепость согласна заплатить за то чтобы ее не уничтожили.

Но поразмышлять старик не дал.

— Довольно, — резко выдохнул он. — Если ты согласен на первый пункт, для начала объявим перемирие до завтрашнего заката, чтобы у нас было время похоронить своих. Потом же, когда ты всё хорошенько обдумаешь, встретимся и обсудим остальное.

Генерал поднял на него глаза и кивнул.

— Хорошо. Где ты собираешься хоронить своих воинов?

Старик открыл было рот, но его перебил каган.

— Прямо тут! — рыкнул он. — Прямо перед твоей крепостью! Мы насыплем три огромных кургана, чтобы все знали о том, что тут была великая битва!

Старик скривился.

Генерал удержал лицо, подумав про себя: ну-ну. Курганы перед девятиэтажкой будут говорить как раз об обратном. Пришли такой толпой, что аж на три больших кучи, и все бестолково убились о стену. Но кто он такой, чтобы объяснять очевидные вещи самому кагану?

Максимов перевёл взгляд на старика. Тот молчал, не одёрнул внука, но было видно — недоволен. Понимает, что ляпнул каган. И оттого генералу стало ясно: пока жив дед, есть с кем говорить. Потому что когда старика не станет, останется этот — злой, гордый, с курганами наперевес.

Но вслух генерал не сказал ни слова. Лишь коротко кивнул, принимая условия. Пусть думают, что он согласен. Пусть тешат себя. А он пока обдумает, как вытащить из этой сделки максимум.

Полгода спустя.

Сергей стоял на мостике парохода и смотрел, как впереди медленно расступается утренняя дымка. Это был первый полноценный выход. До этого гуляли только в пробных рейсах — вдоль берега, с оглядкой на каждый лишний звук паровой машины. Теперь же шли по-настоящему, курсом на Тмутаракань.

Пол, точнее палуба, дрожала под ногами. Где-то внизу, в чреве корабля, мерно стучал главный вал, и этот стук передавался через переборки прямо в позвоночник. Сергей уже привык к нему за время испытаний, но всё равно чувствовал дискомфорт.

Паровая машина была примитивнейшая, с низким кпд, но вполне рабочая. Два цилиндра с конденсатором, клёпаный котел на четырнадцать атмосфер, с двумя предохранительными клапанами и ручной подкачкой. Топка сделана под уголь, но могла жечь и дрова, если припрёт. Расход немаленький — полторы тонны в сутки. Запас на борту приличный, четыре с половиной тонны. Чего хватает примерно на семьсот километров хода без дозаправки. До Тмутаракани и обратно, с запасом на манёвры.

Вооружение пароход нес серьёзное. По правому и левому борту шесть казнозарядных стомиллиметровых стальных пушек, по три на сторону. На корме пара бронзовых, тоже казнозарядных шестидесятимиллиметровок. А на носу, на поворотной платформе, — главный калибр. Сто тридцать миллиметров, сталь, с длинным стволом, стреляющий почти полноценными снарядами.

Сопровождали пароход два драккара, на тот случай если что-то всё же пойдет не так.

Пусть пароход и был гордостью Новороссийска, но полагаться на его машину, как на единственное средство хода, пока не решались. Поэтому паруса на драккарах стояли поднятыми, а гребцы сидели на банках, готовые налечь на вёсла.

Сергей оглянулся на уходящую за корму девятиэтажку, потом перевел взгляд на курганы.

Три огромные земляные кучи. Три памятника преимуществу технологий перед необъятной живой силой.

Он снова вспомнил тот день.

Машина под палубой стучала ровно, в такт его мыслям, и этот стук незаметно утягивал назад, на полгода, в дым, в грохот, в последний рубеж, когда он уже мысленно попрощался с жизнью и смотрел, как из дыма вырастают тени степных воинов.