Владимир помолчал, переводя дух.

— Потом, когда страх прошёл, пришла зависть. Я думал: почему у них это есть, а у меня нет? Это ведь я князь, и я должен иметь всё самое лучшее. Я захотел это забрать. Пытался по-разному: подкупал купцов, посылал воров, но ничего не вышло.

Потом я увидел, что вы не хотите никого захватывать: не берёте города, не ставите своих князей, сидите в своей крепости и торгуете, лечите людей, учите детей, собираете вокруг себя весь сброд, даёте ему работу, платите деньги, никого не обманываете, ничего не выкруживаете. Я подумал тогда — может, вы не враги? Может, что-то другое? Я не знаю, откуда вы, не знаю, зачем вы здесь. Но вижу, что вы не хотите моего трона. Тогда это напугало меня больше всего. Потому что если не хотите трона, то чего хотите? Что вам нужно? Зачем вы здесь? Я не понимаю.

Это непонимание было хуже любого страха. Оно буквально грызло меня изнутри. Я всё думал: что им нужно, зачем они здесь? Буквально не спал ночами. Если не трон, то что? Земля? Золото? Власть над морем? Я не знал. Тогда я решил: буду держать их близко, так близко, чтобы видеть каждое движение. И нож за спиной тоже буду держать — на всякий случай.

Он посмотрел на Сергея. В глазах его не было ни тени лукавства.

— Я предложил вам союз — ты помнишь, мы выпивали. Я улыбался, говорил красивые слова, а сам только и думал: как бы выведать, откуда у вас всё это, как бы подкупить ваших мастеров, как бы завладеть секретами. Я посылал к вам своих людей — и воинов, и купцов, и ремесленников, и даже детей. Они должны были выяснить, выведать, купить. Но ничего не выходило: вы никого не пускали в свои мастерские, не продавали оружие, не брали золото за секреты. Я злился, потому что не понимал.

Он перевёл дух, проведя рукой по лицу.

— Потом пришла беда — печенеги. Ну, ты помнишь, в Тмутаракани. Тогда вы спасли нас, не торговались — просто помогли, потеряв кучу своих людей. Я видел ваши пушки, ваше каре, ваши корабли. Я понял: если бы вы захотели, вы бы могли давно забрать себе Тмутаракань и многое другое, но вы не забрали. Потом был Херсонес. Я взял его с вашей помощью, и снова вы ничего не потребовали. Я не поверил, думал: это какая-то ловушка, они что-то замышляют. Но шли дни, недели, месяцы — вы не просили ни городов, ни дани, ни земель, только торговлю, детей для обучения. Ну и так…

И тогда я начал. Нет, не доверять, но верить. Он снова посмотрел на Сергея:

— Ты был рядом, когда отравили Мстислава. Я тогда подумал: вот оно, сейчас они предложат своего человека в Тмутаракань. Но ничего не было, не было никакого расчёта — было горе. Я видел: оно было настоящим. Ты не мог его скрыть и, наверное, не хотел.

Он закрыл глаза на мгновение.

— Я убедил всех: Ярослава, Святополка, Олега, Глеба, бояр своих, союзников. Я говорил: это не враги, это люди, но они посланы свыше, и они хотят нам помочь. Я сам в это поверил. Я сам стал доверять вам — по-настоящему доверять.

А потом вы заключили союз с ордой, С ордой, воевода… С теми, кто жег наши города, убивал наших людей, угонял наших детей в рабство. Вы заключили с ними мир без меня, за моей спиной. Я снова почувствовал себя обманутым. Я подумал: значит, всё это было ложью, они просто со мной играли. Всё это время играли со мной, а сами готовы договориться с кем угодно, лишь бы получить своё. Тогда я разозлился по-настоящему и решил: пока орда не вернулась, я всё же завладею секретами. Я покорю их крепость. Я сделаю так, чтобы они служили мне, или чтобы их не было вовсе.

Владимир снова замолчал. На этот раз надолго. Он смотрел в потолок, пытался взглянуть в окно и ничего не говорил. Потом попросил воды. Сергей поднялся; рядом на столике стоял кувшин и пара стаканов. Налил воды, протянул, помог ему напиться. Владимир был слаб — даже голову еле держал. Напившись, он продышался и продолжил. Сергей видел, как трудно ему даются следующие слова.

— И вот я, обуреваемый злостью, — он запнулся, — заключил тайный договор с василевсом, — произнёс он и закашлялся. — Против вас. Ну а что тут такого? Придумали несколько вариантов и принялись за их осуществление. Василевс сказал мне: если разберёмся — я признаю тебя равным, Русь твоя будет империей, ты будешь таким же, как я, у тебя будет всё, что захочешь. Я согласился.

Он поднял глаза, моргнул, закрыл их.

— Я думал: вот оно, вот он, выход. Я стану таким великим князем, какого ещё не было на Руси, — да и вообще нигде. А вы… ну что ж, я думал: раз вы меня предали, значит, вы должны исчезнуть.

Он снова замолчал, потом продолжил — уже тише, почти не слышно, особенно Сергею в его аппарате:

— Ну и как-то со временем я понял, что совершил ошибку. Очень большую ошибку. Опомнившись, я отказался, передумал. Хотел написать Василису, что союз расторгнут. Вот только бояре мои, ближники, дети — они меня не поняли. Они уже запачкались. Василевс предугадал то, что я откажусь, и договорился с каждым из них в отдельности. Каждый получил дары: кто-то золото, кто-то обещание титулов, кто-то просто обещание. Они сказали мне: видимо, ты уже стар, ты устал, ты боишься. Мы не боимся, мы сделаем всё сами.

Владимир снова закашлялся.

— Ну а дальше ты знаешь, воевода…

Выговорившись, князь уснул.

Сергей посидел ещё немного возле него, встал, достал трубку, достал кисет, вспомнил, что здесь не курят, и вышел в подъезд, едва не столкнувшись с торчащим у двери Андреем.

Тот уже не сдерживал любопытства.

— Ну как, что он сказал такого секретного? — выпалил медик.

Сергей покачал головой, соображая, стоит ли говорить.

Ведь как он понял из исповеди князя, им удалось подкупить не только кого-то из местных обитателей посада, но и из самих девятиэтажников. Отчасти этим и объяснялось нежелание Владимира говорить ни с кем кроме Сергея: в нём он был уверен. Сергей же, в свою очередь, был уверен в Андрее: если бы тот был из подкупленных, то князь наверняка бы уже давно отправился к предкам.

Поэтому, взглянув на площадку выше, и убедившись, что никого нет, он коротко пересказал ему суть.

Андрей хмыкнул, выслушал, потянулся к кисету, достал книжные листки, и ловко скрутив самокрутку, закурил. Сергей набил трубку, и закурил тоже.

Андрей укоризненно посмотрел на него, покачал головой:

— Тебе бы не стоит травиться, в твоём-то состоянии…

Сергей махнул рукой:

— Да пофиг.

Какое-то время они молчали, старательно выдувая дым.

Где-то наверху снова хлопнула дверь, и еще слышно было как в квартире на втором этаж кто-то надсадно кашляет, долго так, словно туберкулезник.

Потом Андрей сказал:

— Ну что, как думаешь, что дальше делать?

Ответ у Сергея был готов.

— Пойду к Максимову, доложусь. — не задумываясь, сказал он. — Основной наш костяк в любом случае не продался. Кто-то, может быть, из гражданских, обиженных, те могли, да. Но точно никто из тех, кто знал, что Владимир жив.

В подъезд, громко топая, зашёл Колян. Увидел Сергея, растянул рот в улыбке.

— О, Серёга! Ну ни хрена ты… Что это у тебя на голове?

Шагнув ближе, он так быстро потянулся рукой к прибору на ухе, что Сергей едва успел отмахнуться.

— Ты что, дурной? Не трогай, это слуховой. Я без совсем него глухой буду!

— Да понял я, не кричи так, я то ведь не глухой пока, — Колян отступил. — И это, рад видеть тебя в здравии. А то как-то… даже не поздоровался тогда, на пристани… прошёл мимо, будто ошпаренный. Я уже подумал, может, обидел тебя чем-то. А оно вон как оказывается…

Сергей наморщился. Он не любил выставлять напоказ свои «недостатки».

— Оказывается. Видишь, как бывает. Хорошо хоть эта штуковина есть, а то не знаю, что бы я сейчас без нее делал…

Колян потянулся к кисету:

— Табачком угостишь?

Сергей кивнул:

— Конечно, о чем речь, бери сколько надо!

Колян взял кисет, вытащил из кармана трубку. Сергей обратил внимание что трубка у него какая-то необычная. Спросил: