Вот что сейчас с Тмутараканью делать? Опять людей гробить на штурме? Ладно, если там как обычно — стены деревянные, гарнизон полусонный, ворота гнилые. А если всё же пушки? Как работает картечь по штурмующим, он знал прекрасно. С их силами даже и пытаться не стоит. Положат всех на подходе, и даже до стены не добегут.

Он затянулся, держа дым в лёгких, потом медленно выпустил.

Но безнаказанными оставлять тоже нельзя.

Как поступил бы Владимир? Ответ очевиден. Город бы взял любым способом, а всех причастных перевешал да по кольям рассажал. То же самое сделал бы дед кагана, Ярослав, Святополк — все, кто имел власть, поступили бы так. Иначе нельзя. Доброту никто не оценит. Её примут за слабость, а слабых здесь не жалеют, их добивают. Чем больше Сергей крутился во всём этом, тем яснее понимал: другого поведения не существует. Либо бьешь ты, либо бьют тебя. Третьего не дано.

Он вспомнил Херсонес. Как Владимир вырезал там всю знать, а женщин и детей продал в рабство. Тогда Сергей ужасался. А теперь понимал: если бы князь не сделал этого, его бы сожрали свои же, и ничего бы не изменилось. Только вместо него сидел бы другой, такой же. И хотя эта мысль не оправдывала того что им предстояло сделать, зато она доступно объясняла мотивы.

Докурив, Сергей оставил Бородина одного и пошёл на нос — туда, где вокруг главного калибра расселся расчёт.

Четыре человека, все местные. Дронов отбирал их из десятков лучших — молодые, самому старшему едва за тридцать, младшему и двадцати нет. Все грамотные, толковые. Кроме прямых обязанностей, эти парни могли и пушку починить, и заряд слепить под нужную задачу. Таких способных мало — хорошо если один из ста найдётся. А то и реже.

Сергей давно заметил: большая часть местного населения абсолютно глуха к обучению. Даже элементарное «лево-право» приходилось буквально вбивать в головы. Задумываясь почему так, он даже разделил их для себя на четыре группы.

Первая была самая большая. Процентов шестьдесят абсолютно не поддающихся обучению. Как ни бейся с ними, как ни объясняй, как ни показывай — всё об стену горох. Они могут держать копьё, копать землю, таскать грузы. Но научить их чему-то сложнее — пустая трата времени.

Вторая группа еще примерно треть от общего количества. Они понимают «лево-право» и какие-то азы вроде простых, шаблонных алгоритмов, но теряются, стоит что-то изменить. Читать не умеют и не могут научится, считают на пальцах, и то с ошибками. Из них выходят неплохие солдаты, но командиров не будет.

Третья совсем малочисленная. Это те, кто осилил чтение и письмо. Они могут вести не особо сложный учёт, более-менее понятно писать донесения, разбираться в чертежах. Но дальше — стоп. Круглость земли для них ересь. Что такое пар, почему он толкает поршень, никак не укладывается в голове. Они полезны, но ограничены.

И четвёртая, уникальная. Их почти нет. Буквально единицы. Тех, кто схватывает на лету и неимоверно обучаем. Потенциально, при удачном стечении обстоятельств, это будущие лидеры, вожди народов. Верховные церковники. Военачальники.

Расчёт главного орудия относился к третьей группе. Все четверо грамотные и толковые. А вот наводчика Сергей отнёс бы к четвёртой. Звали его Егор. Он был смугл и темноволос, чем-то похож на грузина. Неимоверно смышлёный, схватывал всё буквально на лету. Мог поспорить с самим Дроновым насчёт стрельбовых характеристик — и не всегда оказывался неправ.

Сергей подошёл. Все почтительно встали. Он махнул рукой:

— Садитесь, не на параде.

Опустился на ящик рядом, посмотрел на Егора, спросил про снаряды. Сколько и чего.

Егор ответил не задумываясь, как по бумажке.

— Готовых к применению — почти два десятка фугасов, три десятка болванок, пять зажигательных и полтора десятка картечных картузов.

Сергей задумался.

Плюс главного калибра был в дальности. Бить можно, не подходя на дистанцию ответного огня. Тмутаракань городок небольшой, и даже таким количеством выстрелов можно его хорошенько потрепать. Не сровнять с землёй, конечно, но разбить стены, сжечь причалы, посеять панику — вполне. А паника это половина победы. Если защитники дрогнут, если начнут метаться, если поймут, что пощады не будет, — они либо сдадутся, либо побегут. И тогда можно войти.

Сергей стоял на носу, возле главного орудия, и смотрел как весело вода расходилась под форштевнем.

Ещё часа три — и они будут на месте. Он обернулся, но из-за пароходных труб не увидел вереницы драккаров на буксире. Знал только, что они там, и пароход, монотонно молотя колёсами по воде, спокойно тащит весь этот хвост за собой.

Сергей представил, какая это будет сила, когда всю эту вереницу заменят полноценные пароходы. Большие, железные. С десятками орудий по каждому борту, запасом угля на месяц, экипажем человек в триста. Вот это будет настоящая силища.

Он так замечтался, что не сразу заметил дым.

Столб поднимался впереди, по правому борту. Это явно был сигнал от ушедшей по берегу группы.

В рубке тоже заметили. Пароход дал долгий, протяжный гудок. Сергей припал к биноклю, но сначала не увидел ничего путного. Берег, лес, дым. Потом заметил движение. Люди. Они бежали со всех ног к воде. Сергей пригляделся — это их группа. Сорок человек, все пешие, некоторые тащат раненых. Бегут тяжело, спотыкаясь.

А за ними, на пока достаточном ещё расстоянии, — всадники. Их было много. Сотня, может, больше. Низкорослые кони, косматые, с подстриженными гривами. Луки за спиной, копья у седла. И это точно не русичи.

«Им-то что здесь нужно?» — подумал Сергей.

Пароход уже менял курс. Бородин поворачивал к берегу, чтобы прикрыть своих. Машина взвыла, набирая обороты, драккары на буксире потянулись следом, выравниваясь.

Сергей передал бинокль Егору.

— Глянь-ка.

Тот взял, припал к окулярам. Долго смотрел, потом опустил.

— Если повезёт, можно попробовать им туда фугасик забросить.

Сергей хмыкнул.

— Надо, чтобы повезло.

Он смотрел на берег. Укрытий там не было — ни камней, ни скал, только песок, кустарник, да редкие деревья. Сорок пеших воинов против сотни конных лучников — это верная смерть. Если печенеги пойдут в атаку, они просто расстреляют их с дистанции, не приближаясь. А потом добьют тех, кто уцелеет.

— Готовь орудие, — сказал он Егору. — Как подойдём ближе — бей по всадникам.

Егор кивнул, повернулся к пушке, бросив через плечо:

— К бою!

Расчёт зашевелился. Двое — к казённику, один — к ящику с зарядами, сам Егор взялся маховик, разворачивая ствол в сторону берега.

Клиновой затвор ходил туго, с лязгом. Его приходилось открывать вдвоём — один держал рукоять, второй бил по ней специальным молотком. Обтюратор — медное кольцо — садился плотно, и если его перекашивало, затвор заклинивало намертво.

Орудие выглядело грубым. Его длинный ствол был усилен двумя бандажами в казённой части. Бандажи надевали в горячем состоянии, и они надежно держали ствол, не давая металлу разойтись при выстреле. Тридцать калибров длиной, то есть почти четыре метра. Весило орудие под тонну. Такую махину не развернёшь вручную, поэтому лафет стоял на поворотной тумбе, закреплённой на бетонной подушке. Один оборот маховика смешал ствол на градус, не больше.

Внутри ствола — двадцать четыре нареза правого вращения. Их прорезали на специально сконструированном расточном станке, а потом доводили вручную. Камора была цилиндрическая, чуть расширенная, чтобы зарядный цилиндр входил свободно. Фугасный снаряд отливался из чугуна, и заполнялся пороховой начинкой. Весил он немногим больше пятнадцати килограммов. Его вкладывали в казённик, досылали, закрывали затвор. Потом пихали картуз. Полный заряд — три с половиной килограмма дымного пороха. Уменьшенный — два с половиной, для стрельбы на малой дистанции.

Прицел максимально простой, рамочный, с механической установкой дальности. Мушка на дульной части, целик на казённой. Дальномерная шкала — изогнутая планка с делениями от двухсот до двух тысяч метров. Наводчик совмещал мушку с целью, устанавливал дальность, поднимал ствол маховиком. Поправку на ветер вводил вручную, сдвигая целик вправо-влево.