Второй пароход хоть и строился на той же основе, был куда удобнее для экипажа. Первый закладывали в спешке, постоянно выискивая компромиссы. Во втором же учли кучу ошибок. Разница чувствовалась во всём: в компоновке, в защите, в комфорте для экипажа.

За размышлениями о втором пароходе Сергей не сразу заметил, как за окнами рубки что-то изменилось. Берег стал ближе, темнее, плотнее. Дымка, висевшая над водой, начала расходиться, и в ней — сначала смутно, потом всё отчётливее — проступил силуэт.

Тмутаракань.

Сергей припал к биноклю.

Город был готов к штурму. Это читалось сразу, без сомнений. Стены были те же, деревянные, но теперь над ними поднимались свежие срубы: новые башни, выше прежних, с площадками для стрелков. Ворота усиленные, обитые железом, с перекладинами. Перед ними — свежевыкопанный ров. А главное что заметил Сергей, были пушки. Две штуки над воротами, развёрнуты в сторону воды, и накрыты щитами из досок, но в бинокль стволы всё равно угадывались.

Людей он не видел, ни за стенами, ни на них.

На причалах тоже не было ни одного корабля. Убрали даже рыбацкие лодки.

Сергей передал бинокль Артёму, а сам спустился в кубрик.

Там он налил в термокружку кипятка — подгон от соседей по лестничной клетке. Сыпанул пшеничного кофе, накрыл, взболтал. Плыть до места ещё долго. Час, не меньше. Поэтому он хотел подумать за кофе и трубкой. Не торопясь.

Осторожно, чтобы не расплескать, поднялся наверх, толкнул дверь рубки.

Когда вошёл, в бинокль смотрел уже Бородин. Артём стоял рядом, скрестив руки.

— Ну что? — спросил Сергей, усаживаясь на ящик у стены.

Бородин опустил бинокль.

— Ни одного человека не видно.

— Прячутся, — сказал Артём.

Сергей отхлебнул кофе.

— Переговорщика отправим? — спросил он.

Артём пожал плечами.

— А смысл?

— Может, и нет смысла, — согласился Сергей, хотя на самом деле так не считал, потому что заложенная в двадцать первом веке матрица нормального, цивилизованного человека всё время искала компромисс. Разобраться, объяснить что к чему, найти выход. И чтобы сдерживать эту матрицу, эту установку, ему приходилось бороться со всем тем, что когда-то заложили в него. По сути, с самим собой.

Он сидел на ящике, держал в руках термокружку, и чувствовал, как внутри него идёт эта война. Тихая, незаметная снаружи, но оттого не менее жестокая. Одна его половина говорила: «Останови это. Не надо. Ещё можно договориться». Другая — та, что жила здесь уже который год, — знала: не договориться.

Он смотрел на экипаж.

Люди на палубе подобрались перед дракой.

Рулевой — молодой парень, веснушчатый, с обветренным лицом — стоял у штурвала и смотрел вперёд так, как смотрят на добычу. Щурясь, и хищно раздувая ноздри. Он уже не просто управлял железным чудовищем. Он вёл его на войну.

Сергей видел это и понимал: они готовы. Все готовы. Кроме него. Он один всё ещё цеплялся за что-то, что здесь не имело ни ценности, ни смысла. За какую-то там человечность. За цивилизованность. За попытку решить всё миром.

Но эта попытка уже стоила им слишком дорого. Засада на реке. Сожжённые драккары. Люди, которых он привёл и не смог сохранить. Он смотрел на них — на рулевого, на Артёма, на Бородина, — и понимал, что если он сейчас снова начнёт искать компромисс, то просто предаст их.

Он сделал последний глоток кофе. Поставил кружку на подоконник. И, решив больше не сопротивляться, трижды дёрнул ручку гудка, подавая сигнал к бою.

Драккары словно только этого и ожидая, тут же отцепились и растянулись в длинную линию. Наученные горьким опытом, они не собирались лезть под пушки, рассчитывая высадиться, когда все орудия защитников будут подавлены. Пароход же, освобождённый от узды, легко вспенивал воду и быстро подбирался ближе.

Всё шло как надо. Сергей опустил бинокль, спустился вниз, к главному калибру, перевёл взгляд на Егора.

— Начинаем?

Егор кивнул. И они по очереди припадали к биноклю, всматриваясь в стены, в башни, в тёмные провалы бойниц. Обсуждали, с чего начать.

Егор предложил пристреляться болванками, а как набьют руку, так перейти к фугасам и зажигалкам. Сергей кивнул, соглашаясь. Болванки не жалко.

Он посмотрел на ящик с зажигательными снарядами, стоявший у борта. Чугунные, с более тонкими стенками, чем у фугасов, и потому более лёгкие. Внутри густая, вязкая масса состоящая из нефти, мыла и канифоли. Все эти компоненты варили вместе, пока не получалось нечто, похожее на напалм. Запал простой, из пороховой мякоти и бутылочки с воспламенителем.

При ударе корпус разрушался, и загущённая нефть разбрызгивалась, воспламеняясь. Горела она при температуре в восемьсот, а то и тысячу градусов, намертво прикипая почти к любым поверхностям. Страшная штука.

Дойдя до отметки примерно в километр от города, пароход сбавил обороты. Машина работала на малом ходу, удерживая судно на месте. Течение здесь было слабое, и пароход почти не сносило. Егор припал к прицелу, доворачивая ствол. Наводка была делом небыстрым: маховик вертикального наведения ходил туго, а поправку на ветер приходилось вводить вручную, сдвигая целик.

— Готов.

Сергей поднял бинокль.

— Огонь.

Выстрел ударил по ушам. Палуба дёрнулась. Болванка без начинки ушла к городу по настильной траектории. Сергей вёл её в бинокль, и видел, как она не долетает. Метров сто, может, больше. Подняла фонтан земли перед стеной, взметнула грязь и щебень.

— Недолёт, — сказал он ровно. — Дальше на сто.

Егор кивнул. Первый номер дёрнул рычаг, второй сунул руку в ствол, третий тащил новый снаряд. Перезарядка заняла совсем немного времени.

Второй выстрел.

Болванка пошла выше, но чуть вправо. Чиркнула по краю стены и ушла куда-то дальше.

— Правее на полкорпуса, — сказал он. — И ниже на палец.

Егор снова завозился с маховиком.

Третий выстрел.

На этот раз болванка ударила точно в стену, рядом с башней. Сергей увидел как там образовалась аккуратная дыра.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь фугасами.

Первый фугас ушёл к стене и попал почти в то же место. Вспышка, облако дыма, и в стене уже здоровенная брешь.

Второй фугас — чуть выше и левее. Там, где угадывалась вторая пушка. Попал в настил площадки. Взрыв подбросил доски, бревна, само орудие и куски чего-то непонятного.

Третий фугас Егор послал в правую башню возле которой укрывалась вторая пушка. Промазал. Снаряд ушёл за стену, и взорвался, подняв мощный столб дыма.

Сергей скорректировал, и после поправки Егор положил фугас точно в стену под башней. Взрыв ударил в основание, и вся конструкция рухнула вниз, подняв тучу пыли и щепок. Сергей видел, как она оседает, как расходится дым, и на месте башни остается только рваный пролом.

И почти тотчас, над стеной, где-то правее, поднялся белый флаг.

Сергей поднял бинокль, всмотрелся. На стене стоял Доброга. Он размахивал светлым полотнищем — не то рубахой, не то куском парусины, — и что-то кричал, одновременно жестикулируя. Жесты были понятны: остановись, мол, хорош.

Сергей вскинул руку.

— Отставить!

Егор замер с фитилём в руке. Расчёт застыл. На палубе стало тихо — только машина стучала, ровно, как метроном.

Все смотрели на стену.

Из пролома показались люди. Сначала двое, потом ещё, ещё. Они тащили лодку — большую, тяжёлую на вид. Всего человек на десять. Волокли её по песку, увязая и спотыкаясь. Среди них был Доброга. Он шёл позади, не принимая участия в переносе.

Дотащив до воды, они столкнули лодку. Она закачалась на волне, и шестеро гребцов тут же перевалились через борт, схватили вёсла. Доброга сел на корму. Остальные остались на берегу — стояли кучкой, смотрели вслед.

Бородин скомандовал полный ход в трубу «переговорник» с машинным, вышел из рубки и сам встал за штурвал.

Пароход вздрогнул, набирая обороты. Вода вспенилась под форштевнем, и расстояние до лодки начало быстро сокращаться. Бородин правил наперерез, так, чтобы подойти бортом. Лодка заметалась, гребцы налегли на вёсла, явно боясь что их просто переедут.