Сергей схватил рацию, лежавшую на столе. Стационарная, с длинной антенной, довольно мощная.

— Артём, приём. Артём!

Тишина. Только треск и шипение. Он повторил. Снова тишина.

— Артём, мать твою!

Бесполезно. Или отключил, или заглючила. Баофенг, что висел на поясе у Артёма, недавно хлебнул воды, и теперь работал через раз.

Сергей бросил рацию на стол, рванул ручку гудка.

Пароход взревел.

Все обернулись. Дружинники на песке замерли, подняли головы. Защитники у ворот вздрогнули, попятились.

А потом земля разверзлась.

Прямо из накрытых досками и присыпанных землёй ям, полезли люди. С мушкетами, с мечами, с саблями. Много. Человек триста, может, больше. Они выскакивали, как черти из табакерки.

Но самым неприятным было не это. Из рва, так же скидывая маскировку, появились пушки.

Сергей повернулся к главному калибру. Егор уже крутил маховики наводки, доворачивая ствол. Расчёт застыл, готовый.

И выстрел раздался, но не на берегу, а на палубе.

Доброга выхватил из-под плаща револьвер. Первый номер расчёта упал лицом вниз. Второй схватился за грудь, осел. Третий отшатнулся, но Доброга выстрелил снова, и он рухнул за борт.

Егор обернулся. В руках у него был фитиль. Глаза расширились. Доброга повёл стволом в его сторону, но Егор уже ткнул фитиль в запал. Главный калибр выплюнул фугас, и палуба дёрнулась. Снаряд ушёл в берег, в самую гущу засады, поднимая землю столбом. Две пушки разом смяло, люди полетели в стороны.

Доброга выстрелил. Егор упал.

На берегу же совсем закипело. Дружинники, те, что были с огнестрелом, открыли ответный огонь. Мушкетёры засады тоже не спали. Воздух наполнился грохотом, дымом, и свистом.

Доброга развернулся. К нему бежал Бородин, Доброга выстрелил снова. Бородин схватился за плечо, качнулся. Доброга выстрелил ещё раз — но пуля прошла мимо, Бородин уже падал. Перекатился, пополз к трапу.

Доброга бросил пустой револьвер на палубу. Рванулся к борту. Сергей метнулся за ним, но не успел. Тот прыгнул, и вода сомкнулась за ним с глухим всплеском. Сергей постоял секунду, глядя на тёмную воду. Прыгать за ним было некуда — тот будто растворился, только круги расходились.

Тогда Сергей кинулся к Бородину, тот уже встал, зажимая плечо. Кровь текла между пальцами, но на ногах он держался крепко. Махнул рукой — мол, потом. Сергей понял, метнулся к Егору.

Пацан лежал на боку, подтянув колени. Сергей на секунду задержался, глядя на него. Пуля попала в сердце, не оставляя никаких шансов. Потом выпрямился. Расчет орудия был разбит, Доброга своё дело сделал. Из оставшихся пушкарей, кроме Сергея никто больше не умел работать с главным калибром. Но он-то мог?

Сергей рванул к орудию.

Заряжать одному было мукой. Ствол горячий, картуз тяжёлый, неудобный. Он выхватил его из ящика, сунул в казённик, притоптал банником — раз, другой, третий. Порох ссыпался, запачкал пальцы. Потом снаряд. Фугас, пятнадцать килограммов, чугунный, скользкий от смазки. Он подтащил его к стволу, приподнял, вложил. Толкнул. Не пошёл. Толкнул снова. Закрыл затвор, повернул рычаг. Тот не поддался. Он навалился всем телом. Рычаг сдвинулся, щёлкнул.

На всё про всё минуты две, может, больше.

Он припал к прицелу. Ствол смотрел на берег, но прицел был сбит — пароход не стоял на месте, его сносило течением. Сергей довернул маховик, выцеливая пушки.

Поймав момент, поднес фитиль…

Фугас ушёл в берег и рванул точно под орудием. Лафет разлетелся в щепки, расчёт — в клочья. Их смело, перемешало. Кто-то покатился по песку, кто-то упал навзничь, кто-то просто исчез в дыму.

В этот момент, вместе со взрывом, что-то переключилось в Сергее.

Вместо жалости и сожаления что давили на грудь ещё минуту назад, он почувствовал радость.

Чистую, светлую, почти детскую. Такую, какую чувствуешь, когда долго учился чему-то, мучился, ошибался, и вдруг — получилось. Точно. В яблочко. Он сделал это. Он научился. Он попал.

На стенах зашевелились лучники. Они появлялись из проломов, из-за зубцов, из чёрных глазниц башен. Первый залп ушёл в сторону драккаров — стрелы не долетели. Второй так же. Десант уже отходил к берегу, пригибаясь, и таща за собой раненых.

Их прикрывали.

На драккарах дали нестройный залп фальконеты. Возле пушек ещё ковырялись расчёты, разворачивая стволы. Так же отстрелялись орудия на корме парохода, но ядра ушли в сторону — пароход чуть сместился, и наводчики не успели с поправкой.

Заталкивая очередной фугас, Сергей отстранёно подумал: не заметь Егор подставы, всё было бы совсем плохо. Дружинники отошли бы от драккаров, и их бы расстреляли как в тире. А ответный огонь — что с парохода, что с драккаров — был бы невозможен. Они бы мешали друг другу, стоя на пути ядер и снарядов. Свои бы гибли от своих же.

Он дослал снаряд до упора. Толкнул ещё раз, для верности. Закрыл затвор, повернул рычаг. Тот пошёл туго, но пошёл. Щёлкнул.

Припал к прицелу. Пароход по-прежнему двигался, борясь с течением. Он довернул маховик. Ещё чуть. Ещё.

Слава богу, Дронов, совмещая с испытанием орудия, научил его стрелять из этого монстра. Не зря потратил кучу пороха и зарядов. Не зря гонял его, заставляя наводить, заряжать, стрелять. Тогда Сергею это казалось блажью. Теперь он был благодарен.

Он поймал в прорезь очередную пушку. Довёл, замер. Поднес фитиль. Коснулся запала.

Сергея толкнуло в плечо, палуба ушла из-под ног, но он уже не замечал этого. Он смотрел туда, куда ушёл снаряд, и видел всё, что происходило там, на берегу, с той обострённой ясностью, какая приходит иногда в бою, когда время растягивается, и каждый миг длится дольше, чем должен.

Он видел, как фугас летит, как он на мгновение замирает, будто раздумывая, ударяется о землю, но не взрывается сразу, а сначала подпрыгивает, оставляя за собой борозду, и только потом, когда срабатывает взрыватель, разрывается изнутри.

Сам момент взрыва он не видел, перед глазами просто вздыбилась земля, и в этом вздыбленном месиве мелькнули то, что ещё секунду назад было пушкой и ее расчетом.

А потом взрывная волна дошла до мушкетёров. Они стояли цепью, прицеливаясь по отползающим новороссийцам — человек двадцать, может, больше. Их просто снесло, будто бы и не было.

Это стало переломным моментом.

Засада, которую готовили, быть может, неделями, и в которую вложили столько сил и надежд, — провалилась.

И в эту брешь тут же ударили перезарядившиеся орудия драккаров — картечь пошла по берегу, выкашивая тех, кто ещё пытался целиться. Ударили кормовые шестидесятки парохода — на этот раз наводчики сделали поправку, и ядра легли точно в гущу. Засадники попятились.

Сначала организованно, прикрывая друг друга. Потом строй сломался, и побежали все. Улепётывали, не оглядываясь, бросая оружие, спотыкаясь о тела своих же.

К Сергею подковылял перевязанный заряжающий, следом подошли ещё двое матросов из команды.

Перезарядка пошла быстрее. Картуз, снаряд, затвор, рычаг. Фитиль. Выстрел. Ещё раз. Ещё.

Сергей не считал. Он просто работал. Руки делали своё, а в голове была одна мысль — простая и ясная. Он хотел стереть этот городишко с лица земли. Не занять. Просто стереть. Чтобы не было ни стен, ни башен, ни домов. Чтобы осталось только пепелище. Чтобы другие — все, кто смотрит, кто думает, кто выжидает — запомнили что бывает если разозлить каменную крепость.

Он поднёс фитиль. Орудие плюнуло дымом.

Глядя, как зажигалка перелетает стену и падает где-то внутри, Сергей радовался ветру. Больше дует — больше огня. Больше огня — быстрее сгорит это логово предателей.

Он не видел, куда падают снаряды. Не видел, что именно горит. Был только черный дым, который поднимался над стенами, и в этом дыму угадывались оранжевые языки пламени.

Подошёл Бородин. Уже перевязанный — рука на косынке, лицо бледное. Наклонился к самому уху, проорал что-то.

Сергей не слышал. Возле орудия он окончательно оглох. Только звон в ушах, ровный, как комариный писк. Он посмотрел на Бородина, мотнул головой — не слышу, мол. Бородин понял, замахал руками, показывая на берег, на драккары, на людей.