Однако, если Инграм хотел такой же жизни, как у них, то она была не тем человеком, который ему нужен.

Она была уверена, что он сможет найти новую самку, получше. Ту, что не была сломана столькими способами, что и не сосчитать. Он мог бы использовать всё, чему она его научила, чтобы не совершать ошибок и не пугать их, хотя Эмери не была против ни одного из случаев, когда он случайно причинял ей боль или пугал ее.

По крайней мере, я готовлю его к лучшему будущему, надеялась она. Просто к такому, в котором меня, вероятно, не будет.

Боже, почему от этого ей захотелось расплакаться?

— Эмери, если тебе холодно, я могу согреть тебя, — предложил Инграм, заметив, как она дрожит. Он положил свою большую руку ей на левое бедро.

По какой-то причине ее шрамы стали более чувствительными, и она стеснялась их больше, чем когда-либо.

— Нет, всё в порядке, — заверила она.

Она дрожала не от холода. Она дрожала, потому что ее разум никак не мог, блядь, заткнуться, и она хотела, чтобы он перестал ее донимать. Она хотела насладиться временем в этом теплом доме, полном прекрасных людей.

Перестань давить на меня, мысленно взмолилась она к нему.

Он не хотел этого. Он просто показывал, что заботится, но прямо сейчас она чувствовала себя самозванкой. Она боялась, что причинит ему боль, сейчас или в будущем, и вина за это уже заставляла ее кожу зудеть.

Затем, чтобы усугубить ситуацию, Фавн подошел к Маюми сзади, пока она что-то помешивала на сковороде. Он лизнул ее в шею, спрашивая, что она готовит, хотя сам есть это не собирался, и положил руку ей на плечо, чтобы притянуть ближе.

Один из их детей переполз с нее на его руку.

Сначала, когда Эмери только познакомилась с Маюми и ее семьей, она подумала, что та — холодная мать для них. Она не брала их на руки и позволяла ползать по себе только тогда, когда рядом был Фавн.

Лишь в середине сегодняшнего дня, после того как они с Эмери поговорили и немного сблизились, отношение Маюми к ним изменилось. Она держала их на руках, разговаривала с ними, даже если они никогда ее не поймут, и даже открыто обнималась с ними.

Это совершенно расходилось с тем уже знакомым ей жестким и резким характером, который Эмери в ней видела.

В конце концов до нее дошло, что Маюми была с ними отстраненной из-за присутствия Инграма и Эмери, оставляя своих драгоценных детей с тем родителем, который мог защитить их лучше всего: с Фавном. До сегодняшнего дня они всё еще оставались незнакомцами. Они представляли угрозу для их семьи.

Ради их безопасности она пожертвовала своим драгоценным временем с ними.

Эмери наблюдала, как Фавн отходит от Маюми. Он успел сделать всего шага три, как она вскинула голову.

— Эй! — крикнула она. — Отдай их обратно!

Фавн издал темный, озорной и злорадный смешок, убегая с похищенным ребенком. Маюми бросилась за ним с ложкой, с которой капал желтый маслянистый соус.

— Они и так были у тебя почти весь день! — продолжила она.

Эмери не разобрала ответ Фавна сквозь смех; он был тихим и неразборчивым для ее ушей.

Я так больше не могу. Фавн явно хотел расслабиться в кругу своей невесты и семьи, дразня ее и цепляясь при каждой возможности, если только не валялся где-нибудь без дела.

Ее это убивало.

Как можно тише, надеясь остаться незамеченной, Эмери соскользнула со стула. Она выставила руку в сторону Инграма, когда тот попытался подняться.

— Пожалуйста, пожалуйста, просто останься там. Мне нужно подышать воздухом.

— Эмери, — прохрипел он, его череп повернулся за ней, когда она направилась к выходу. Она не могла заставить себя посмотреть на него, чтобы проверить, не изменился ли цвет его глаз.

Она не знала, заметил ли кто-нибудь еще ее уход, но очень надеялась, что нет. Ей нужен был воздух. Несколько минут чистого, свежего воздуха, не пропитанного их счастьем, любовью и нежностью.

Всего пять минут на холоде, в одиночестве, как она провела большую часть своей чертовой жизни.

Вместо того чтобы пойти в палатку, которая ей не принадлежала, она вышла за пределы поляны к краю леса. Она села возле дерева. Обхватив руками колени, она просто дышала и пыталась вытолкнуть из себя все те ужасные, отвратительные эмоции, которых она не хотела.

Она чувствовала себя мелочной, злобной и ревнивой — всё это сплелось в один сплошной комок боли, и больше всего на свете она хотела избавиться от этих чувств. Она ненавидела себя за то, что чувствует это; они этого не заслужили.

Когда на глазах навернулись слезы, она злобно уставилась на себя, мысленно повторяя: Прекрати. Прекрати. Прекрати! Дрожащей рукой она вытерла щеку основанием ладони.

Хрустнувшая со стороны дома ветка вызвала в груди вспышку гнева.

— Инграм, я же сказала остав… — Слова застряли в горле, когда она увидела приближающуюся к ней женщину с длинными черными волосами. — Ох. Эм. — Она вытерла щеки, смахивая несколько упавших слезинок и стыдясь их, прежде чем улыбнуться. — Привет, Маюми. Тебе не обязательно было выходить.

— Извини, — пробормотала Маюми. — Я знаю, должно быть тяжело…

Лицо Эмери исказилось от боли.

— Пожалуйста, прекрати. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой из-за того, что не имеет к тебе никакого отношения. Я рада за тебя и твою семью.

— Я знаю. — Она наклонилась и положила руку Эмери на плечо. — Но это всё равно не отменяет того, что ты чувствуешь. Я понимаю, а Фавн — нет, поэтому он не слишком с тобой считается.

Эмери тут же отбила ее руку и вскочила на ноги.

— Я не хочу, чтобы кто-то, блядь, менял свою жизнь ради меня или считался со мной. Тот факт, что ты чувствуешь себя обязанной выйти сюда и извиниться передо мной, заставляет меня чувствовать себя еще хуже, словно я какая-то злодейка из-за того, что чувствую. Так что, пожалуйста, просто оставь меня в покое.

Маюми вздохнула, проведя рукой по макушке, а затем скользнув ею по всей длине своего хвоста.

— Я не рассказывала тебе, как меня выгнали из гильдии.

— Дай угадаю, — усмехнулась Эмери. — Они узнали, что ты солгала о том, что довела дело до конца.

— Да, в общем-то. — Она потерла щеку. — Как я уже говорила, мой отец был очень высокопоставленным Старейшиной. Он смог сфабриковать документы о том, что я это сделала, но меня поймали на задании. Я пошла на это, зная, что меня могут не только уволить, но и посадить в тюрьму, потому что я не хотела, чтобы у меня отняли будущее. Я хотела иметь выбор.

Эмери пожалела, что ее голос прозвучал так зло и дрожаще, когда она произнесла:

— Ну, а я сделала свой выбор, и теперь мне с ним жить.

Она сжимала и разжимала кулаки, надеясь прогнать оборонительную напряженность. Это было бесполезно и лишь дало ей понять, насколько влажными от тревоги стали ее руки.

— Я пытаюсь сказать, что понимаю тебя, — предложила Маюми. — Я понимаю, почему ты расстроена, и хочу, чтобы ты знала: ты можешь быть в моем доме и просто быть такой, какой себя чувствуешь. Тебе не нужно это скрывать. Я не могу изменить свою жизнь, а ты не можешь изменить свои чувства, но нет смысла пытаться отгородиться от нас, когда всё, к чему это приведет, — это к тому, что ты почувствуешь себя еще более одинокой.

— Ты не понимаешь, ясно? — Эмери стиснула зубы, чтобы не расплакаться — она наотрез отказывалась плакать перед человеком, которого едва знала. — Дело не только в тебе, твоей семье или в том факте, что я решила удалить матку, чтобы подняться выше в гильдии. Я пошла на гистерэктомию, потому что у меня была цель, и потому что сомневалась, что проживу достаточно долго или вообще найду кого-то, с кем смогу создать семью.

Маюми скрестила руки на груди, слегка расставив ноги — оборонительная поза, которую Эмери видела в жизни слишком часто. Настороженность.

— Тогда объясни мне, чтобы я поняла?

Эмери не могла не отвести взгляд, желая смотреть куда угодно, только не на ту же самую женщину, которая внезапно показалась ей в три раза больше. Как мог кто-то возвышаться над ней, будучи настолько ниже ростом?