Он остановил свою тележку, увидев нас, и смерил нас своим всезнающим взглядом.
— О, никак наша научная молодежь, — проворчал он беззлобно. — Что, опять до ночи сидите, мир спасаете? Лица у вас такие, будто вы только что конец света на своих этих… компьютерах нарисовали.
Он посмотрел на Алису, потом на меня.
— Вы бы, голубки, лучше бы делом серьезным занялись — трубы в третьем корпусе проверили, а не в своих теориях копались. У меня там в кладовке с утра гул стоит, как будто кто-то на тромбоне играет. И стены вибрируют. Третий раз за месяц уже. Я заявку подавал, а мне отвечают: «плановые резонансные флуктуации, не обращайте внимания». Какие флуктуации, если ж нужно просто заменить трубы! Это ж до тех пор «не обращать внимания», пока оно все к чертовой матери не рванет? А мне потом за это отвечать.
Он сказал это своим обычным, ворчливым тоном хозяйственника, для которого нет никакой магии, а есть только ржавые трубы и разгильдяйство. И этот его приземленный, абсолютно бытовой комментарий на фоне космического масштаба наших проблем, на фоне «карты Штайнера» и споров об аннигиляции разума, прозвучал настолько абсурдно, настолько… по-человечески, что я не выдержал.
Сначала это был тихий смешок, который я попытался скрыть. Но, увидев такое же дрогнувшее от смеха лицо Алисы, я не смог сдержаться. Я рассмеялся. Громко, истерично, до слез. Алиса, глядя на меня, тоже фыркнула, а потом залилась таким же неудержимым, освобождающим смехом.
Мы стояли посреди пустого коридора и хохотали, как сумасшедшие, не в силах остановиться. Палыч смотрел на нас как на двух идиотов, качал головой и, что-то бормоча себе под нос про «совсем с ума посходили со своими науками», покатил свою тележку дальше.
Мы еще долго не могли успокоиться. Этот смех был как гроза, которая разрядила все то напряжение, что накопилось за этот бесконечный, безумный день. Он смыл и страх, и усталость, и пафос наших открытий.
— Трубы… — выдохнул я, вытирая слезы. — Он прав. Какая, к черту, карта реальности, если у завхоза трубы гудят.
— Идем, — сказала Алиса, тоже вытирая глаза. Ее лицо сияло. — Нам нужно отсюда выбираться. А то и правда, рванет еще что-нибудь.
Мы вышли на улицу. Ночь была прохладной и звездной.
Я чувствовал, что после этого смеха мы стали еще ближе, не просто союзниками, а сообщниками. Двумя сумасшедшими, которые пытались починить мир, пока у завхоза гудят трубы.
***
Я вернулся в свою пустую, тихую квартиру, но гул в голове не стихал.
Это был не гул серверов или уличного движения. Это был внутренний гул, эхо от столкновения реальностей, свидетелем которого я стал. Я машинально прошел на кухню, налил себе стакан воды, но так и не сделал ни глотка. Поставил его на стол и подошел к окну.
Ночь была ясной. Над темными крышами соседних домов раскинулось бархатное полотно неба, усыпанное мириадами холодных, далеких звезд. Я смотрел на них, на этот величественный, молчаливый космос, и впервые за долгое время по-настоящему осознал его масштаб. И наш, человеческий, масштаб на его фоне.
Моя старая жизнь, та, что была еще две недели назад, казалась теперь бесконечно далекой, как одна из этих тусклых звездочек. Работа в «ДатаСтрим Солюшнс». Влад, с его вечным «оптимистичным настроем» и сделками, которые нужно было заключить «вчера». Бесконечные, унылые проекты по оптимизации баз данных для фирм, торгующих скрепками. Это было так просто. Так понятно. И так… бессмысленно. Мир, где самой большой проблемой был упавший сервер или недовольный клиент, а самым большим триумфом — квартальная премия.
Мои друзья. Кирилл, с его вечным двигателем из стартапов, которые вспыхивали и гасли, как бенгальские огни. Он говорил об «инновациях» и «прорывных технологиях», но его мир был миром презентаций, питчей и поиска инвесторов. Он не создавал технологии, он их «упаковывал». Его главным полем битвы была переговорная, а главным оружием — хорошо подвешенный язык. Что бы он сказал, если бы я рассказал ему, что вчера управлял реакцией в пространственно-временном разрыве? Наверное, предложил бы немедленно создать «Tinder для параллельных вселенных» и начать продавать подписку.
Света. Умная, успешная, прагматичная. Она строила карьеру в мире финтеха, где царила логика больших чисел и холодных транзакций. Ее вселенная была предсказуемой, подчиненной законам рынка и корпоративной иерархии. Она звала меня в этот мир, обещала стабильность, хорошую зарплату, понятные перспективы. А я? Я выбрал мир, где Зайцев готовит «логическую бомбу», чтобы убить призрака, живущего в сети, а Гена лечит сбои плевком через плечо и начертанием рун на материнских платах. Как объяснить ей это? Как объяснить, что тихий, едва заметный всплеск на графике «эфирной напряженности» для меня теперь важнее и интереснее любых биржевых котировок?
Маша. Мысль о ней пришла без прежней боли, без горечи. Скорее, с какой-то философской ясностью. Мы расстались, потому что ее поиски «энергетических потоков» и «вибраций Вселенной» были метафорой. Она искала чудо во внешнем мире, в словах коучей и на тренингах. А я… я нашел его на самом деле. Здесь, в пыльных коридорах НИИ, в гуле левитирующего кристалла, в математически выверенных вспышках света. Наши пути разошлись не потому, что мы стали разными. А потому, что мы всегда были такими. Просто моя «магия» оказалась настоящей.
Родители. С их тихим дачным мирком, с их любовью и заботой, с их простыми, понятными радостями — яблочными пирогами и рыбалкой. Я чувствовал себя шпионом, который звонит домой из вражеского тыла и рассказывает про хорошую погоду, боясь одним неосторожным словом выдать себя, разрушить их спокойную картину мира. Я мог разделить с ними пирог, но никогда не смогу разделить с ними то, что стало главным смыслом моей жизни. И это осознание рождало во мне глухую, тихую тоску.
Я отвернулся от окна и лег на диван, глядя в темный потолок.
Я один. Абсолютно один в этом новом, безумном мире. Нет, не так. У меня были коллеги. Орлов, мудрый и усталый командир. Ворчливый, но надежный Толик. Педантичный Игнатьич, видящий в хаосе гармонию. И Гена, гениальный шаман-сисадмин. Но была только одна ниточка, один человек, с которым я мог говорить об этом не просто как с коллегой. Человек, который понимал не только цифры, но и тот невысказанный ужас и восторг, что стоял за ними.
Я потянулся к телефону. Пальцы сами нашли ее контакт. На мгновение я замер, чувствуя себя глупым подростком. А что, если она спит? Что, если я ей помешаю? Но желание поговорить с кем-то, кто находится в том же мире, что и я, пересилило все сомнения.
«Не спишь?» — короткое сообщение улетело в темноту.
Ответ пришел почти мгновенно, словно она тоже сидела с телефоном в руке, глядя в свой потолок.
«Нет. А ты, я смотрю, тоже считаешь звезды».
Я усмехнулся. Она поняла.
«Звезды сегодня особенно… трехмерные, — напечатал я. — Кажется, я до сих пор вижу на сетчатке эту карту Штайнера».
«Я тоже. Перед глазами стоит лицо Зайцева. Я никогда не видела его таким. Словно из него вынули весь стальной стержень. Мне его даже жаль стало. Немного».
«Мне тоже. Представляешь, каково это — всю жизнь строить картину мира, а потом увидеть, как она рассыпается на куски от одного графика?»
«Представляю. Я сегодня чувствовала себя так же, когда смотрела на вспышки того кристалла. Все мои знания по химии, по физике материалов… они кричали, что это невозможно. А оно происходило. Иногда мне кажется, что я ничего не знаю. Что все, чему меня учили — это просто детские кубики».
«А Гена называет это маной, — написал я. — Говорит, что это все просто другой язык программирования реальности, который мы только-только начинаем дешифровывать».
Ее ответ пришел после небольшой паузы.
«А в чем-то он прав, наш шаман. Знаешь, я сегодня, когда шла домой, увидела на улице двух парней, которые пытались „прикурить“ машину от старого аккумулятора. Они матерились, провода искрили, ничего не получалось. А я стояла и думала: я могу заставить левитировать материю, я видела разрыв в пространстве, но я понятия не имею, как завести старые „Жигули“. Я позвонила своему научруку бывшему, рассказала про наш… успех. Ну, в общих чертах, конечно. Знаешь, что он сказал? „Алисочка, поздравляю. Вы перешли из разряда ученых в разряд волшебников. А это совсем другая ответственность“».
