— Я хочу забрать свой рапорт.
— Слово — не воробей, — сказал Мартин злорадно. — Рапорт — не гигиеническая салфетка. Вам надоело работать в Инквизиции? Или вы собирались меня шантажировать?
Он вытащил из общего вороха рапорт рыжего. Занес синюю ручку. В кабинете сделалось тихо — мертвенно тихо, как и должно быть…
«Если хочешь сделать мне приятное — поезжай в Ридну и займись делом».
Надеюсь не разочаровать вас, патрон, подумал Мартин сумрачно.
«Я пытался оставить свое ремесло. Я всегда знал, что оно неблагодарно, жестоко и грязно… Я прирожден к нему, как никто другой»[6].
Ивга почти закончила работу: диск ее компьютера был вычищен. Книги, взятые из разных библиотек, приготовлены к отправке обратно. Все пометки, закладки, страницы блокнотов, исписанные карандашом, отправлены в камин, листок за листком, а самые большие и плотные изрезаны в мелкую крошку канцелярской машиной для уничтожения бумаг. Эту бумажную «лапшу» Ивга тоже, поколебавшись, отправила в огонь — меньше мусора. Когда-то она сожгла здесь описание собственной инициации, однажды пройденной и потом отмененной, а маленький Мартин лежал на полу и смотрел на пламя…
Между Мартином и Эгле сегодня вечером что-то произошло. Они поговорили наедине, Мартин вышел отстраненный, погруженный в себя и почти сразу уехал, тепло попрощавшись с Ивгой и очень натянуто — с Эгле. Ивга попыталась осторожно выяснить, что случилось, но Эгле тоже отстранилась, ушла в себя, пожаловалась на головную боль и была очень рада, когда Ивга оставила ее в покое. И вот — давно миновала полночь, Клавдий не возвращался, Мартин был в Ридне, а Эгле здесь, в его комнате, и она тоже — Ивга была уверена — до сих пор не спала.
«Мы — свидетели величайшего перелома в истории. Обряд инициации, очищенный от скверны, перестанет быть приговором. Тысячелетний конфликт человечества и ведьм будет разрешен, и не останется места насилию и страху…»
Ивга желчно улыбалась, вспоминая, как ей мерещились аплодисменты на этом месте ее речи. Нет-нет, все имеет свою цену. У нее полно работы и без «чистой» инициации, сколько исторических текстов предстоит откомментировать, сколько лекций переписать заново, мир не состоит из одних только ведьм…
Бумажный мусор быстро догорал. Она протянула к камину руки, ловя остатки тепла. Еще утром ситуация казалась безнадежной, Ивга предпочла бы дважды пройти через инквизиторский допрос, но не сидеть над сумкой с наспех собранными вещами, не обмирать от страха при каждом обновлении ленты новостей. Такой простой выбор, оказывается: меняем грандиозный перелом в истории на личную безопасность…
Она оттягивала момент, когда придется закончить работу, подняться в спальню и лечь в постель. Бесцельно перекладывала теперь бесполезные книги. Только Дневник Атрика Оля она оставит себе, это литературный памятник, и это ее собственность…
«Тягостная тень висит над моей душой. Я не знаю, что будет завтра»[7].
Эта комната помнила Мартина ребенком, Эгле по-особенному чувствовала себя здесь. Эта комната одним своим запахом пыталась уверить Эгле, что все плохое осталось в прошлом.
Дом молчал. Снаружи мотались деревья под порывами ветра. Миновала полночь, потом час ночи, потом два. Эгле терпеливо ждала, таращась в экран телефона, который благополучно вернул ей Мартин; она смотрела только музыкальные клипы, никаких новостей.
Наконец ее терпение было вознаграждено. Еле слышно открылись автоматические ворота, потом дверь гаража; Эгле, задержав дыхание, спустила ноги с кровати — она лежала под пледом полностью одетая, хотя старая пижама Мартина была к ее услугам.
Она вышла на лестницу — босиком, чувствуя под ногами прохладное гладкое дерево. Дверь не скрипнула. Эгле видела в темноте; Клавдий, конечно, тоже прекрасно видел. Он вошел через гараж, не включая свет. Приветственно махнул рукой, так небрежно, будто встречать ее ночью у себя дома было для него в порядке вещей.
— Спасибо, — сказала Эгле.
— Пожалуйста.
Он снял пальто, оставшись в сером костюме, Эгле моментально оценила марку и покрой. Жалко носить такую одежду под черным балахоном. У него отличный вкус; она одернула себя — есть вещи, о которых думать сейчас неуместно.
— Эгле, ты сама это сделала. — Он улыбнулся, оставаясь серьезным. — Я только немного помог. Ты все решила сама.
— Нам надо поговорить, — сказала Эгле.
— Да, — он кивнул. — Только не сейчас. Третий час ночи. Староват я для подобных марафонов…
Он ступил на лестницу. По мере того как он шел наверх, на Эгле накатывало знакомое чувство — головокружение над бездной, давление воды на страшной глубине; сжав зубы, она спустилась на две ступеньки и преградила ему путь:
— Мартин улетел в Ридну. А я осталась.
— Держись от меня подальше, — рассеянно сказал Клавдий и тут же поправил себя: — Это не угроза. Просто я сейчас неприятный. Не хочу, чтобы тебе было плохо.
— Ивга же привыкла, — она боролась со слабостью.
— Ивга не инициирована, — он посмотрел ей в глаза. — У тебя защита, как в бетонном бункере, но не надо лишний раз испытывать. Хватит на сегодня.
— Мартин не предавал вас, — она тут же испугалась сказанных слов.
Того, как они прозвучали.
У него изменился взгляд:
— Эгле. Я отношусь к тебе… ты догадываешься, что хорошо. Но некоторых вещей я с тобой обсуждать не буду.
— А не надо обсуждать. — Эгле не двигалась с места. — Мартин считает себя виноватым, он раскаивается, он думает, что вы ушли в отставку из-за него, но мы же с вами понимаем…
— Ты сейчас входишь на чужую территорию. Осторожно. — Его давление сделалось непереносимым.
— Вы можете лишить Мартина своей любви, но не вправе лишать уважения. — Эгле уже не могла его видеть, у нее все плыло перед глазами. — А если бы он погиб в селении Тышка?! А если бы ведьма убила его сегодня, если бы этот танк…
Клавдий дотянулся до нее, не касаясь, и отодвинул со своего пути — легко и почти не больно, но у нее перехватило дыхание. Он прошел мимо, тогда у Эгле подкосились ноги, и она села на край ступеньки. Клавдий остановился наверху лестницы:
— Я бы не хотел тебя знакомить с этой своей ипостасью.
Эгле не двигалась.
— Давай спать, — сказал он тихо. — Мы взрослые люди, мир не всегда соответствует нашим ожиданиям. Спокойной ночи, Эгле.
Вечернее платье висело на дверце шкафа. Ивга видела в темноте хуже, чем Клавдий, но лучше любого обыкновенного человека. Неопределенный силуэт, размытое пятно — теперь платье раздражало ее.
Она была, наверное, забавной сегодня вечером, в этой своей эйфории. Танцевала. Смеялась. Теперь странно вспоминать. Клавдий — и отставка, сколько лет она мечтала… нет, не осмеливалась мечтать… Она была так потрясена, что даже не спросила себя: а почему? Что случилось?! Что такое могло сегодня произойти с Клавдием Старжем, чтобы он отказался от части себя, от смысла жизни, от своей личности?
Она повторяла про себя эти вопросы, пока на смену им не явился еще один, короткий и страшный: а долго ли он теперь проживет?!
К тому времени, когда в тишине открылась дверь гаража, Ивга успела загнать себя в панику. Услышав негромкий скрежет, подскочила, как на пружине, и кинулась к двери. Но за мгновение до того, как Ивга повернула медную ручку, открылась дверь комнаты рядом — бывшей детской.
Ивга замерла, прижавшись лбом к двери, к прохладному полированному дереву. Плотная дверь приглушала слова, Ивга могла разобрать только интонации — Эгле говорила тихо и очень взволнованно, Клавдий — как ни в чем не бывало, и от звука его голоса Ивге стало немного легче.
