Она слышала, как он остановился на верхушке лестницы: «Спокойной ночи, Эгле».

Ивга отпрянула, чтобы не столкнуться нос к носу, когда он войдет. Тут же открылась дверь; в свете настенной лампы Ивга увидела его лицо — он казался таким же, как раньше.

— Привет! — Он моментально оценил ее настроение. — Не смотри с таким ужасом, все отлично.

Она обняла его судорожно, будто на вокзале. Он положил ладонь ей на макушку, коснулся губами уха:

— Я бы приехал раньше. Просто хочу скорее с этим покончить, сдать дела… а там много.

— Почему, Клав?

Ей было страшно задать вопрос, но еще страшнее тянуть и не спрашивать. Он отстранился и посмотрел ей в глаза.

— «Я пытался оставить свое ремесло, — процитировал текст, отлично известный обоим, — я знал, что оно неблагодарно, жестоко и грязно…» У Артика Оля так и не вышло. У меня — да.

— Ты великий человек, — сказала она после длинной паузы.

— Я знал, что ты неплохо ко мне относишься.

— Люди понятия не имеют, чем тебе обязаны.

Ивга не ответила на улыбку, ей казалось очень важным говорить сейчас серьезно. Он кивнул:

— Герцог зарезервировал мне место в учебнике истории.

— Но как ты будешь теперь жить?!

— Прекрасно, — сказал он рассеянно. — Я буду жить прекрасно. И ты в особенности. Мы наконец-то поедем в путешествие, будем много читать, я стану ходить на твои лекции, если ты меня пустишь, конечно…

— Тебе будет интересно, — пробормотала Ивга. — О законах древних языков… Об исторических балладах… И ни слова о ведьмах. Ни словечка.

— Дружище, — он заглянул ей в глаза, — не сожалей о «чистой» инициации. Мы все правильно сделали. Твоя свобода этого стоит.

Она помогла ему снять пиджак. Он сел в кресло у окна, кончиками пальцев растирая виски:

— Ты бы видела лицо его сиятельства у меня в кабинете, эту жалкую бледную рожу… А я ведь сказал, что все расплатятся по счетам. Они тысячу раз пожалели, что посмели тебя тронуть. И пожалеют еще.

— Что у вас с Мартином? — Ивга отвела глаза.

Он помолчал, прежде чем ответить:

— Мартин чуть не убил Эгле и едва не сломал мне игру. Мартин прыгнул под танк в прямом эфире. Мартин поднес мне зеркало, и то, что я там увидел, помогло мне принять решение…

— Это было кривое зеркало. — Она отозвалась быстрее, чем успела подумать.

— Возможно. — Он не стал спорить. — Но решение правильное. Я сделал, что мог. Все могло быть несравненно, неизмеримо хуже.

Во всем большом доме стояла полная, глубокая тишина, и даже ветки не скреблись в окно, будто навсегда потеряв надежду, что их впустят.

Эгле сидела на ступеньке, привалившись к стене, опустив голову на руки. Нет, она ни о чем не жалела, да и не думала ни о чем — слишком много всего случилось за последние двое суток. Ей бы танцевать от счастья вместе с Ивгой. Ей бы улететь в Ридну и лежать сейчас в постели рядом с Мартином, обнимать его и забыть, как дурной сон, выстрелы, горную дорогу и ракушку на камне, инквизиторов, снег, подвал, морок. Вместо этого она сидела, закрыв глаза, замкнувшись в себе, и не могла даже встать — не было сил.

Наверху, в глубине коридора, снова открылась дверь; от еле слышного звука Эгле содрогнулась. Она чувствовала, как он подходит ближе, останавливается в нескольких шагах, соблюдая дистанцию:

— Так и будешь тут сидеть?

Я проиграла этот бой, подумала Эгле. Мартин был прав, проще договориться с паровым катком. Он потому так легко отказался от власти, потому что он сам и есть власть. Над ведьмами ли, над инквизиторами или над обывателями, и сам над собой, и над чужими судьбами — власть его неотчуждаемое свойство, вроде генетического кода. Вот он задал вопрос, начиненный упреком, надо что-то ответить, а не молчать так по-хамски…

Он сел за ее спиной, на самую верхнюю ступеньку:

— У нас ведь есть о чем поговорить, кроме Мартина. О твоем будущем, например. Ты готова?

Эгле посмотрела на него через плечо, снизу вверх. Он сидел на ступеньке, в голубых домашних джинсах и толстом вязаном свитере, подчеркнуто мягкий, не похожий на себя, будто нарочно демонстрируя ей смену настроения и статуса:

— Ты ведь на меня не обиделась? Нет?

Вернувшись среди ночи на съемную квартиру, Мартин обнаружил, что здесь убирали — пол повсюду вымыт, брошенная одежда выстирана и высушена, панель на стене тщательно протерта и остатки явь-знака исчезли без следа. Компьютер Эгле стоял посреди чистой столешницы.

Мартин сел за стол и прижался щекой к ее ноутбуку, закрыл глаза. Эгле напрасно думает, что сможет что-то изменить в их отношениях с отцом. Ради этой призрачной, заранее обреченной попытки она осталась в Вижне, и Мартину казалось, что он опять ошибся. Не надо было ее оставлять.

Какой невыносимо длинный, неподъемно сложный день. Эльвира, старшая дочь герцога, вышла замуж за иностранного аристократа и живет за границей. Тогда, в герцогской ложе, она угощала четырнадцатилетнего Мартина шампанским, и он веселился, немного нервно. До его решения стать инквизитором было еще два года…

Он почувствовал, что засыпает головой на столе, и заставил себя выпрямиться. Тонкий компьютер Эгле нагрелся под его щекой. Мартин погладил его, как живое существо, и осторожно переложил в ящик стола.

Повертел в руках телефон. Написал Эгле: «Ты спишь?»

Ответа не было.

Фотография маленького Мартина стояла на каминной полке. Клавдий, в джинсах и свитере, подкладывал поленья в камин — почти касаясь языков пламени, как если бы огонь совсем не жег его.

Эгле, устроившись в кресле в отдаленном углу комнаты, обняла себя за плечи, пытаясь унять нервную дрожь.

— Холодно?

Он избегал смотреть на Эгле, хотя она уже почти адаптировалась. Почти заново привыкла находиться с ним под одной крышей. Ее трясло, но не от холода и не от присутствия Клавдия.

— Н-нет. Просто знобит.

— Немудрено, — пробормотал он со вздохом. — Был трудный день.

Он сел у камина на гладкий деревянный пол, прислонился спиной к стене, облицованной камнем:

— Я должен был удержать Мартина, когда он решил стать инквизитором. Покривил тогда душой, сделал вид, что не могу манипулировать сыном. Но я мог. Надо было остановить его.

— Тогда много людей из тех, что выжили, были бы мертвы сегодня, — сказала Эгле. — Например, я…

— И правда. — Он посмотрел на потолок, где играли отсветы пламени. — Скажи, там, в Ридне, тебе не хотелось все бросить и сбежать в горы?

Он говорил отстраненно и буднично, будто спрашивал о расписании авиарейсов на завтра. Эгле прокляла себя, что напросилась на этот разговор.

Она вдохнула, выдохнула и рассказала ему все, что произошло с момента, когда она поймала паническую атаку в маленьком съемном доме в предместьях Ридны. Она рассказала о танце по крышам, о горах и тумане и о мигающем огне светофора. А под конец она призналась, что поклялась себе молчать и сохранить этот случай в тайне.

— Меня поражает, как ты мне доверяешь, — сказал он задумчиво. — Если бы Мартин доверял мне хотя бы вполовину столько, я был бы просто счастлив…

— У Мартина, — сказала Эгле через силу, — что-то вроде профессиональной деформации. Он привык доверять только себе.

— Утешительная версия, — пробормотал Клавдий. — Учитывая, как много я ему лгал…

Он замолчал, повернув лицо к огню. Эгле ждала, не решаясь лишний раз пошевелиться.

— Видишь ли, я знал, что тебя потянет в горы после «ведьминого самострела», — заговорил он после паузы. — Я очень боялся, что ты там и останешься. Я готов был убить Мартина, когда он решил тебя спрятать.

У Эгле пересохло во рту:

— Это было мое решение.

— Кого ты хочешь обмануть? — Он грустно улыбнулся. — К вопросу о недоверчивости Мартина. Он ни на секунду не усомнился, что ты останешься человеком, что тебя не потянет в ридненский туман, что в одиночестве, в страхе, в стрессе ты не выберешь простое решение — быть обыкновенной флаг-ведьмой. Свободной. Могучей.