Отдел Квантовой Химии и Алхимических Трансформаций встретил меня стерильной чистотой и тихим гулом сложного оборудования.

Воздух здесь был другим — пахло озоном, какими-то летучими химикатами и едва уловимым сладковато-металлическим ароматом, который я теперь ассоциировал с работой «Гелиоса». Лаборатории были отделены друг от друга толстыми стеклянными перегородками, за которыми люди в белых халатах совершали какие-то таинственные манипуляции с колбами, из которых шел разноцветный дым, и сложными установками, мерцающими сотнями индикаторов.

Меня направили в последнюю лабораторию по коридору. Дверь была открыта. Внутри, в центре просторного помещения, заставленного невероятным оборудованием, стояла она. Алиса Грановская. Яркая, энергичная, с копной огненно-рыжих волос, собранных в небрежный пучок, из которого выбивалось несколько прядей. Она была в простом лабораторном халате, надетом поверх джинсов и темной футболки. Она стояла, склонившись над каким-то пультом, и яростно что-то выстукивала на клавиатуре, что-то тихо бормоча себе под нос. Она была полностью поглощена своей работой и, казалось, не замечала ничего вокруг.

Я вежливо кашлянул. Она не отреагировала. Я кашлянул громче.

Она резко обернулась, и я встретился с ее взглядом. Глаза у нее были ярко-зеленые, и в них горел живой, нетерпеливый ум.

— Да? — коротко бросила она. Ее голос был чистым и звонким, но с резкими, повелительными нотками.

— Здравствуйте. Я Алексей Стаханов, из СИАП. У нас назначена консультация… по поводу взаимодействия полей.

— А, теоретик, — в ее голосе прозвучало откровенное разочарование. Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом с головы до ног. — Орлов предупредил. У меня десять минут, потом запуск цикла калибровки. Что у вас?

Я прошел в лабораторию. Такого скепсиса и плохо скрываемого пренебрежения я не встречал даже у Толика в его худшие дни. Я понял, что прямой подход, который советовал Орлов, — единственный возможный.

— У меня не совсем теория, — начал я как можно спокойнее. — Скорее, практический вопрос, связанный с моделированием. Я строю модель рассеивания избыточной информационной энтропии при фазовых переходах…

— Информационной энтропии? — она пренебрежительно хмыкнула. — Опять игрушки Игнатьича? Если вы пришли поговорить со мной о «сознании информации», то вы ошиблись дверью. Я химик, а не философ.

— Я тоже не философ. Я математик, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — И я говорю о конкретных побочных эффектах. Когда ваш «Гелиос» генерирует трансмутирующий импульс, он создает мощнейшее локальное возмущение в эфирном поле. Это факт, а не философия. Моя модель показывает, что это возмущение не может рассеяться бесследно. Оно должно генерировать вторичные гармоники, своего рода эхо, которое распространяется за пределы лаборатории.

При слове «эхо» она на мгновение замерла. Я попал. Я использовал терминологию из их внутренних отчетов, которую нашел в архивах Гены.

— Откуда вы знаете об «эфирном эхе»? — спросила она уже другим, более холодным и настороженным тоном. — Эти данные относятся к третьему уровню допуска.

— Моя модель его предсказывает, — уклонился я от прямого ответа. — Она экстраполирует его существование из открытых данных по энергопотреблению и фоновым флуктуациям. Вопрос в другом. Меня интересует не сам факт его существования, а его характеристики. Это эхо… оно стабильно? Или его структура зависит от параметров первичного импульса? Например, от чистоты исходного вещества или от мощности самого резонатора?

Я задавал вопросы быстро, четко, используя термины, которые мог знать только человек «в теме».

Я видел, как меняется выражение ее лица. Скепсис и пренебрежение уступали место удивлению, а затем — профессиональному интересу. Она поняла, что перед ней не очередной «стратег» из отдела Косяченко, а специалист, который говорит с ней на одном языке.

— Это… нетривиальный вопрос, — сказала она медленно, подходя ко мне ближе. Она больше не смотрела на меня как на досадную помеху. Она смотрела как на равного. — Официально, вся избыточная энергия гасится внутри демпфирующего контура. Система считается полностью замкнутой.

— Но мы оба знаем, что в реальности не бывает полностью замкнутых систем, — мягко возразил я. — Особенно когда речь идет о процессах такой мощности. Всегда есть утечки. Побочные эффекты. Баги, если хотите.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В ее зеленых глазах я увидел не только ум и энергию, но и тень какой-то застарелой усталости.

— Хорошо, аналитик из СИАП, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая усмешка. — Вы меня заинтересовали. Присылайте мне свои расчеты и параметры вашей модели на внутреннюю почту. Я посмотрю, когда будет время. Возможно, в ваших «циферках» и правда есть что-то стоящее. А теперь, извините, у меня действительно запуск цикла.

Она повернулась и вернулась к своему пульту. Это было вежливое, но недвусмысленное выпроваживание. Но я уходил из ее лаборатории с чувством победы. Я не получил ответов. Но я посеял сомнение. И, что самое главное, я нашел дверь, которая до этого была наглухо закрыта. И теперь у меня был шанс, что она откроется.

Консультация с Алисой, хоть и была короткой, зарядила меня энергией на весь остаток дня.

Я вернулся в СИАП и с удвоенным усердием принялся за работу. Я не ждал, что она сразу выложит мне все карты. Но сам факт того, что она согласилась посмотреть мои расчеты, был огромным шагом вперед. Я подготовил для нее специальную, обезличенную версию своей модели — только математика, без прямых обвинений и выводов о связи с городскими аномалиями — и отправил на ее внутреннюю почту. Это был заброшенный в воду крючок. Оставалось только ждать, клюнет ли рыба.

К обеду я был совершенно измотан, но доволен. Как раз в тот момент, когда я собирался пойти в столовую в одиночестве, из своей берлоги снова материализовался Гена.

— Ну что, теоретик, как прошел поход в логово алхимиков? — спросил он с хитрой усмешкой. — Наша огненная леди тебя не испепелила своим взглядом?

— Почти, — усмехнулся я в ответ. — Но, кажется, я выжил. И даже вызвал некоторый интерес.

— Это уже победа. Алиса — девушка с характером. Если ты смог заставить ее слушать, а не спорить, значит, ты точно нащупал что-то важное. Пошли, отпразднуем это дело столовскими котлетами.

Мы пришли в столовую.

Она, как обычно в обеденное время, была полна народу и гудела, как растревоженный улей. Мы взяли подносы, и как только устроились за свободным столиком в углу, к нам решительным шагом подошла Алиса. Она с грохотом поставила свой поднос, на котором был только стакан кефира и яблоко, и плюхнулась на стул рядом с Геной.

— Гена, привет! Ты мне нужен! Срочно! — заявила она без предисловий, полностью игнорируя мое присутствие.

— Алиса, привет. Я тоже рад тебя видеть. И я сейчас ем. Это священный ритуал, — невозмутимо ответил Гена, отправляя в рот большую ложку пюре.

— Не до ритуалов! — отмахнулась она. — Нам опять урезали квоту на энергопотребление! Ты представляешь? Меньшиков согласовал с руководством новый цикл экспериментов, а Косяченко, этот ходячий брендбук, тут же выпустил директиву о «необходимости оптимизации расходов» и срезал нам половину мощности! Мы не можем провести нормальную калибровку «Гелиоса»! У нас все расчеты летят к чертям!

Было видно, что она в ярости. Ее зеленые глаза метали молнии.

— Ты можешь что-нибудь сделать? — взмолилась она, ее тон мгновенно сменился с требовательного на умоляющий. — Ну, ты же можешь… Я не знаю… перенаправить нам немного мощности с какого-нибудь другого отдела? С этих биофизиков, например? Они все равно целыми днями своих амеб под микроскопом разглядывают, им столько не нужно!

Гена тяжело вздохнул и отложил вилку.

— Алиса, ты же знаешь, я не могу просто так «перенаправить» энергию. Учет строгий, Стригунов за каждый киловатт голову открутит. И если у вас скачок напряжения выбьет серверы Толика, он меня самого на атомы расщепит. Я посмотрю, что можно сделать. Может, получится выбить для вас дополнительный лимит из резервного фонда. Но ничего не обещаю.