Будут ли её любить, если она начнёт капризничать и упрямиться?

Вот на этом, наверное, и ломались предыдущие гувернантки. Одни, может, сдавались после первого же надутого взгляда. Другие не обращали на неё внимания, избрав целью привлекательного и богатого вдовца. Третьи давили сильнее, чем следовало, а Даша — девочка умная и быстро поняла: либо взрослого можно продавить, либо с ним надо воевать.

И сейчас передо мной маячила опасность. Если я уступлю прямо сейчас, то Даша поймёт, что можно громко обидеться, и уроки отменяются, а правила исчезают.

Если задавлю, она решит, что я ничем не лучше прочих взрослых, которые любят её только послушной.

Я положила ладонь на томик правил и внимательно посмотрела на сердитую Дашу.

Она ждала. Прямо выжидала моей реакции. Гадала, что я буду делать — начну ли я спорить, уговаривать, сердиться или оправдываться.

Но вместо этого я улыбнулась со словами:

— Даша, я к тебе всем сердцем привязалась, правда.

Она моргнула, явно не ожидая такого начала.

— И понимаю, почему ты сердишься, — продолжила с той же интонацией. — Но правила есть правила, а личные тайны от того и называются личными, что я расскажу тогда, когда сама захочу.

— Значит, вам можно хотеть, а мне нельзя?

— И тебе можно, Даша. Раз не хочешь заниматься — не занимайся.

Даша подозрительно прищурилась, явно не веря такой щедрости.

И правильно.

— Но гулять мы тогда тоже не пойдём, — закончила я. — Останешься в детской и приведёшь мысли в порядок. Ты сказала, что уже взрослая. Значит, можешь сама принять решение и нести ответственность за свои желания.

— Какое ещё решение? — пробормотала сбитая с толку Даша.

— Пойдём гулять только после занятий. Не будет занятий — не пойдём гулять.

— Не буду учить! — упрямо топнула ногой Даша. — И раз вы так, то ладно. Никуда я не пойду.

— Как скажешь, — кивнула ей невозмутимо, хотя внутри всё дрожало и переворачивалось.

Что, если здесь не приняты были такие методы воспитания? Не хотелось бы выслушивать от Строганова новую порцию нотаций.

— Раз уж я такая невоспитанная и не взрослая, то буду сидеть в детской до самого вечера!

— Хорошо, — кивнула ещё раз.

Она замерла, и в синих глазах я увидела настоящую растерянность. Даша явно не была к этому готова. Видимо привыкла, что на неё либо голос повышали, либо поддавались.

— И до ночи буду сидеть!

— Как угодно.

Она открыла рот, закрыла и снова открыла. Я буквально видела, как в её голове рушится привычный ход сражения. Что я уже должна была броситься её отговаривать и собирать на улицу лепить снеговика. Или кричать, угрожая розгами и обещая рассказать всё её папеньке.

— И до утра тоже!

— Ладно, Даш. Сиди, — я неспешно поднялась с места и пошла к дверям, — а я не стану тебе мешать.

Покинув детскую, я прижалась спиной к стене и закрыла глаза, пытаясь собрать мысли воедино.

Мирный период с воспитанницей закончился, и начинается настоящая работа. Даша перестала изо всех сил быть хорошей, и я не могла её за это винить.

Конечно же, первые дни она тянулась ко мне, радовалась. Боялась спугнуть что-то новое и хорошее. А теперь начала проверять, что будет, если она станет неудобной? Заставит ли меня рассердиться?

Вот только я хорошо помнила себя в Дашином возрасте.

У меня не было собственной комнаты и папеньки, который любил бы меня, хоть и неумело. У меня были чужие взрослые, которые вели себя подчёркнуто отстранённо. Общие комнаты и вещи, которые, нравилось мне это или нет, становились тоже общими.

Лет до десяти я жила в вечном ожидании — может, сегодня выберут именно меня? Я же так старалась быть тихой и послушной, а главное — удобной?

Никому маленькая Оля оказалась не нужна.

И тех пор я закрылась. Стала хамить, грубить и спорить. Ну а что? Какая разница, если мной всё время недовольны?

На меня ведь всем плевать. Я осталась одна-одинёшенька в самом опасном возрасте — переходном.

Наверное поэтому, когда мне исполнилось пятнадцать, я твёрдо решила пойти в учителя. Не потому что мечтала с утра до вечера проверять тетради и объяснять непоседливым первоклашкам, сколько будет два плюс два.

А потому что однажды очень захотела стать для кого-то тем взрослым, который в неудобный момент не отвернётся. Который увидит за капризом испуг, а за упрямством немую просьбу маленького человека, которому страшно признаться, что ему больно.

Чтобы однажды оказаться рядом с такой же маленькой, закрытой ото всех Оленькой, какой когда-то была я.

И вот теперь десятилетняя Даша сидела за дверью и, судя по шорохам, очень старательно доказывала мне, что прекрасно обойдётся без прогулки, занятий, снеговика и вообще всех взрослых вместе взятых.

Из детской донёсся её тихий голос:

— Не переживай, Софи, мы обязательно погуляем. Я покажу тебе, как леплю снеговика. А потом снег растает и станет совсем тепло.

В горле встал комок. Внутри засвербело — что я делаю? Может, наплевать на педагогику и пойти с Дашкой лепить снежную бабу? Никуда они не денутся, эти занятия.

«Терпи, Оля. Именно этого она и добивается,» — резонно возразил внутренний голос.

Отбирать у неё Софи тоже было нельзя. Да, кукла помогала ей коротать время, и Даша могла просидеть с ней в обнимку вплоть до ужина. Но я не хотела превращать «наказание» в моральную пытку. Надо, чтобы Даша сама осознала логическую цепочку.

Не занимаешься — не гуляешь. Но тебя всё равно любят и не бросают.

В конце коридора показалась Марья Фёдоровна со стопкой чистого белья в руках. Заметив меня у стены, экономка остановилась и шёпотом спросила у меня:

— Что случилось?

Я отлепилась от стены и подошла к ней.

— У нас с Дарьей Дмитриевной… педагогическое разногласие.

— Вот как.

По лицу экономки было видно: слово незнакомое, но суть она угадала.

— Она отказалась продолжать занятие и решила сидеть в детской до вечера. Потом до ночи. Потом до утра, — я быстро ввела её в курс дела, и Марья Фёдоровна удивлённо изогнула бровь

— До утра?

Из детской снова донеслось:

— Пускай взрослые думают, что мы не выдержим, Софи. Но мы с тобой сильные и смелые. Как папенька!

Экономка зацокала языком, но глаза у неё улыбались.

— А я всё удивилась, что она не показывала с вами характер. Вся в его превосходительство.

— Вот это меня и пугает, — вздохнула я и перед мысленным взором предстал образ Строганова. С холодным взглядом и неодобрительно поджатыми губами.

— И что же ты намерена делать, Оленька?

Я вздохнула.

— Не буду вмешиваться раньше времени, но и без присмотра Дашу оставлять нельзя. Если сейчас начать уговаривать — она возьмёт себе на вооружение эту манипуляцию. Если давить — обидится ещё сильнее, но и я не могу весь день сидеть у дверей как надзиратель. Иначе Даша решит, что я в неё не верю и не доверяю. Однако если она выйдет или что-то у вас попросит, дайте мне, пожалуйста, знать.

Марья Фёдоровна кивнула уже серьёзно.

— Разумно. Только голодной её не оставлю, уж извиняй.

— И в мыслях не было, — с жаром заверила я экономку. — Разумеется чай, обед, ужин — всё как обычно.

Через час бесцельного блуждания по дому, я всё-таки вернулась в детскую.

Даша сидела в кресле у окна. На коленях у неё устроилась Софи, рядом лежала раскрытая книга. Судя по слишком прямой спине и нарочито спокойному выражению лица, моё появление она заметила ещё до того, как я вошла, но решила не подавать виду.

Прекрасно. Театр упрямства в лице одной актрисы.

— Даша, — я мягко её позвала. — Ты не передумала?

Строганова-младшая молча перевернула страницу.

Ага. Значит, пока держится.

— Понимаю, — улыбнулась ей. — Позовёшь, когда будешь готова продолжить занятие.

Ответом мне было гордое молчание. Я взяла с полки несколько книг и вышла. Устроилась в малой гостиной у окна и попыталась читать.