Она чуть приподняла брови.

— Признаюсь, — продолжила мадемуазель уже прохладнее, — я удивлена, что вы задержались у Строгановых так надолго.

— Почему же? — я позволила себе аккуратную усмешку.

— Дарья Дмитриевна весьма… непростой ребёнок. Вы, должно быть, обладаете редким терпением.

Внутри всё напряглось. Дело было даже не в словах бывшей гувернантки Строганова. Дети действительно бывают непростыми. Шумными, невыносимо любопытными и способными с завидным упрямством проверять взрослых на прочность.

Но Леру произнесла «непростой ребёнок» так, будто говорила не о десятилетней девочке, а скорее о неудобной мебели.

— Не замечала за собой особенного терпения. Вероятно, дело не в нём, — ответила я.

Павел, как назло задерживался.

— Вот как? И в чём же тогда? — она чуть склонила голову набок.

— В отношении к ребёнку, — улыбнулась ей в ответ.

На уставшем лице мадемуазель мелькнуло откровенное недоверие, и она протянула:

— Как любопытно.

И ведь надо было на этом закончить. Не стать спорить, попрощаться и намекнуть Павлу, что пора домой, где меня ждёт Даша с сотней вопросов, Марья Фёдоровна с чаем и, возможно, Строганов с его очередным серьёзным разговором.

Однако перед глазами вдруг как наяву возникла шаткая башня из книг, Даша, тянущаяся наверх, Софи на полке и слова, которые девочка запомнила, наверное, на всю жизнь:

«Девочки, которые убегают и плохо себя ведут, не имеют права играть в игрушки».

— Знаете, мадемуазель, — произнесла я спокойно, когда мадемуазель уже поравнялась со мной, и явно собиралась идти дальше, — детей вообще трудно воспитывать, если их всё время приходится терпеть.

Леру остановилась и едва заметно напряглась.

— Вы желаете меня поучать? — в голосе гувернантки усилился акцент.

— Боже упаси, — я покачала головой. — Вы сами удивились, что я так долго остаюсь при Дарье Дмитриевне. Я лишь объясняю причину — мне не приходится её терпеть.

Улыбка с её лица исчезла. Пальцы на секунду сжались, но женщина умело справилась с раздражением:

— Какая тонкая разница.

Я посмотрела ей прямо в глаза:

— Огромная, мадемуазель. Детей прежде всего надо любить. Тогда воспитание перестаёт походить на отбытие повинности.

Вот теперь попала я попала в яблочко. Тонкие пальцы в перчатках нервно стиснули ручку маленькой сумочки.

— Смелое рассуждение для молодой барышни, недавно получившей своё первое место, — произнесла она, разглядывая уже не мою одежду, а вглядываясь в моё лицо.

Под сердцем противно зашевелилось дурное предчувствие. Явно же эта змея в шляпке так просто не отцепится, пока хорошенько не укусит.

— Возможно, — я старалась тщательнее подбирать слова. — Зато место позволяет мне ежедневно проверять свои рассуждения на практике.

— Дарья Дмитриевна к вам, насколько вижу, весьма привязалась, — продолжила Леру. — Не всякой молодой особе удаётся столь скоро снискать расположение и воспитанницы, и хозяина дома.

Так. А вот теперь разговор поехал куда-то не туда. Пришлось добавить в голос холода.

— Если его превосходительство доволен тем, как я исполняю свои обязанности, я этому лишь рада.

— Разумеется, — лицемерно закивала мадемуазель. — Хотя молодая барышня, живущая под одной кровлей с вдовцом, всегда рискует стать предметом толков…

Она сделала красноречивую паузу. Мы обе прекрасно понимали, к чему она клонит, и что приличные женщины подобное вслух не произносят.

— В таком случае вам стоило бы осторожнее выбирать выражения, мадемуазель, — сухо ответила я, стараясь так откровенно не злиться и не выдавать свои эмоции.

Пришлось вспомнить весь опыт разговоров с родителями, особенно с теми, у кого их задира-кровиночка могла ударить одноклассника стулом исключительно потому, что его, бедного, довели. Такой опыт прекрасно учил держать лицо.

— Я служу гувернанткой Дарьи Дмитриевны, — продолжила я. — Его превосходительство — мой наниматель и отец моей воспитанницы. Если вам угодно видеть в этом что-либо ещё, боюсь, причина не во мне.

— Неужели? — она недобро прищурилась, и я подумала «вот же зараза.» — Вы, однако, горячо вступаетесь за его превосходительство.

— Я вступаюсь прежде всего за собственное доброе имя.

Кажется, она хотела что-то добавить, как вдруг за спиной раздалось:

— Ольга Георгиевна?

Я едва не выдохнула от облегчения. Лакей торопился к нам от сторожки, но, заметив мою собеседницу, тут же замедлил шаг.

Узнал? Наверное.

Лицо его при этом оставалось совершенно невозмутимым. Вот чему действительно надо учиться у прислуги в приличных домах: хоть государь император внезапно свалится с крыши в сугроб, они сперва поклонятся, а удивляться станут потом, в компании своих же.

— Мадемуазель Леру, — произнёс Павел с коротким поклоном.

Она даже не удостоила его ответом, лишь бросила на меня последний взгляд, чуть склонила голову и еле слышно процедила:

— Всего доброго, Ольга Георгиевна.

Я не осталась в долгу.

— И вам.

Леру развернулась и быстро пошла прочь. Я смотрела ей вслед, пока тёмное платье не исчезло за поворотом.

Ну и встреча. Как холодный душ морозным утром.

— Изволите ехать? — осторожно спросил Павел.

— Изволю, — ответила чуть мрачнее, чем хотелось бы.

Некоторое время за окном мелькали серые дома, мокрые заборы и прохожие, осторожно обходящие лужи. Я смотрела на всё это и ничего толком не видела.

В голове вертелось одно и то же.

«Только обязанности?»

Тьфу. Да какое ей вообще дело? Она специально хотела меня задеть и испортить настроение. Завидует, что её уволили, а я заняла её место, да ещё и подружилась со своей воспитанницей.

— Вы бы слов мадемуазель Леру близко к сердцу не принимали, — Павел неожиданно нарушил молчание.

Я пожала плечами.

— Я и не принимаю.

Вру, причём самой себе же.

— И правильно, — серьёзно ответил он.

Я уже решила, что на этом всё, но Павел после короткой паузы добавил:

— Простите, Ольга Георгиевна, не моё дело. Только… мы в доме всё видим, — он замялся, видимо, испугавшись собственных откровений, но всё же продолжил. — Только Дарья Дмитриевна при ней всё больше плакала да сердилась. А с вами барышня другая стала. Его превосходительство это тоже видит. Вот мадемуазели и досадно.

И тут же выпрямился так, будто никаких лишних слов вообще не произносил.

Дом Строгановых показался впереди неожиданно быстро, и едва мы вошли, как мне навстречу поспешила экономка:

— Ну как, Оленька? — спросила она. — Дети-то рады?

— Очень, — я не удержалась от улыбки, вспомнив как ребята отреагировали на сказку. — Боюсь, Анфиса Петровна уже жалеет, что дозволила детям играть на сцене.

Экономка усмехнулась и тут же хлопнула себя ладонью по переднику.

— Ах да! Тебе письмо.

— Мне? — насторожилась я.

После встречи с мадемуазель Леру, мне чуялся подвох.

— Тебе. Пока тебя не было мальчишка принёс, от баронессы Лерхен.

Я дважды перечитала письмо Варвары Фёдоровны, хотя ничего особенно сложного там не было. Наоборот, баронесса расписала дальнейший план настолько просто и разумно, что я сразу насторожилась.

Сперва следовало купить печатную карту Светлоярской губернии. После — каким-то образом раздобыть официальный план самого губернского города Светлоярска, можно небольшой и совершенно непрезентабельный, зато точный. А уже его следует отдать хорошему рисовальщику, который сумеет увеличить изображение и аккуратно перенести на большой лист.

В итоге, я получу почти такую же настенную карту, какая была испорчена чернилами в кабинете Строганова. Оставалась лишь сущая мелочь — раздобыть без ведома начальника сыскной полиции подробный служебный план города.

Варвара Фёдоровна советовала начать с книжной лавки: там наверняка продадут карту губернии, а заодно можно будет выяснить, кто из местных рисовальщиков способен качественно сделать свою работу, не превратив Светлоярск в собрание косых улиц и кривых площадей.