Пускай думает, что я была уверена в её успехах и старании. А ей позже расскажу, какая она умничка, и что она отлично справилась.

— Для начала достаточно. При должном усердии через месяц можно говорить о третьем уроке.

— Хорошо.

Как раз месяц — вполне приличный срок, чтобы адаптироваться к нагрузкам. Да и у Ивана Андреевича на лице написано, что он сосредоточится исключительно на Даше и не будет, как Львов, уговаривать меня потанцевать.

Брагин поклонился, и Павел, появившийся почти бесшумно, проводил его к двери. В кабинете на короткое время воцарилась звенящая тишина.

Даша тоже это почувствовала и посмотрела то на отца, то на меня.

— Дарья Дмитриевна, — произнёс Строганов, — ступайте к Марье Фёдоровне. Ольга Георгиевна скоро к вам присоединится.

Я постаралась сохранить лицо, но внутри кровожадно заскрежетала зубами. Что опять я сказала или сделала не так?

— Теперь ваше мнение, Ольга Георгиевна, — спросил его превосходительство, как только мы остались вдвоём.

К счастью, Даша оставила дверь приоткрытой, а значит, никаких неловких ситуаций.

— Иван Андреевич производит впечатление человека опытного, требовательного и умеющего соблюдать меру, — отчиталась я, не сдвинувшись с места. — Считаю, что занятия с ним могут быть полезны Дарье Дмитриевне.

Он смотрел внимательно, как будто ожидал услышать нечто другое:

— И только?

— Полагаю, двух уроков в неделю для начала достаточно. При положительных успехах можно рассмотреть третий.

— Благодарю, — сказал он после паузы. — Это я уже слышал. Я хочу знать, что вы думаете на самом деле. Без красивой обёртки.

Я склонила голову.

— Иных замечаний в пределах моих обязанностей не имею.

Повисла плотная тишина. Строганов медленно положил ладонь на край стола. Закрыл глаза, выдохнул и с явной неохотой их открыл. Пальцы со всей силы вдавились в зелёное сукно.

— В пределах ваших обязанностей, — повторил он едва не по слогам.

— Именно так, ваше превосходительство.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался всего на мгновение и снова поднялся к глазам. На миг мне показалось, что он хочет сказать совсем не то, что положено хозяину дома говорить нанятой гувернантке.

Однако Дмитрий Александрович умел держать себя в руках.

— Вы слишком хорошо усвоили мой вчерашний урок, Ольга Георгиевна, — проговорил он, и было непонятно, он хвалит меня или нет. — Ступайте, не смею вас задерживать.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — растянула губы в вежливой улыбке и вышла из кабинета.

Воздуха не хватало, как будто я не мнение высказала, а провела целое сражение. Кое-как восстановив дыхание, я опустила взгляд на свои ладони. Пальцы всё ещё были холодными, хотя в кабинете топили исправно. Видимо, дело было не в температуре.

Тяжело даётся эта забастовка. Ну а кому сейчас легко?

Уж точно не мне.

Дашу я услышала ещё из коридора.

— А он сказал, что у меня ноги живые, но не распущенные! Марья Фёдоровна, а как это?

— Вот уж милость-то какая, — сдержанно отозвалась экономка, но в голосе её слышалась улыбка. — Ноги при барышне, да ещё и благонравные.

Я остановилась у двери на одно мгновение.

В детской было тепло. На столе уже лежали тетради, перья и книга для английского чтения. Марья Фёдоровна сидела у окна, чинно сложив руки на коленях, а Даша стояла перед ней посреди комнаты и явно показывала, как именно Брагин обошёл её кругом.

— А ещё Иван Андреевич сказал, что у меня фамильное упрямство, — с гордостью в голосе продолжала Даша.

— Упрямство, Дарья Дмитриевна, смотря куда направить, — терпеливо пояснила экономка. — В дурную сторону — беда. В хорошую — опора.

Даша задумалась, а я не сдерживала улыбку.

Вот это настоящая чудо-женщина. И ей для этого не надо спасать миры или планеты. Она одной фразой подытожит то, на что мне требовалась целая воспитательная беседа.

Я постучала костяшками пальцев о притолоку.

— Можно?

Даша шустро обернулась:

— Ольга Георгиевна! Вы уже пришли!

— Как видишь, — продолжая улыбаться, я кивком поблагодарила Марью Фёдоровну, — Его превосходительство распорядился приступить к занятиям.

Даша чуть заметно сникла и прошла за стол, усевшись на своё любимое место. Я повернулась к Марье Фёдоровне и сделала небольшой виноватый жест.

— Прошу прощения, Марья Фёдоровна, что мы отвлекли вас от домашних хлопот.

— Ничего, Оленька, — мягко отозвалась она, а потом, вспомнив о присутствии Даши, поправилась суше, — то есть, Ольга Георгиевна. Домашние хлопоты никуда не денутся. А тут дело важное.

— Иван Андреевич действительно подойдёт Дарье Дмитриевне лучше прежнего учителя.

— Ну и слава Богу, — сдержанно ответила она. — Не моё это дело, конечно, но Михаил Васильевич, видно, был человек легкомысленный. Если что понадобится — скажите. Или передайте с горничной записку.

— Благодарю.

Марья Фёдоровна вышла, оставив после себя ощущение тепла и порядка, и едва за ней закрылась дверь, как Даша подалась вперёд:

— Ольга Георгиевна. А вы были хоть раз на детском балу?

— Нет, не довелось, — я покачала головой. — Зато у нас есть книги, Иван Андреевич и немного времени. А если чего-то не знаю я, узнаем вместе.

Вариант расспросить Строганова я даже не рассматривала. Он, без сомнения, знал о балах, светских вечерах и дворянских правилах куда больше меня. Но чем дальше мы будем держаться друг от друга, тем легче мне будет дышать.

По крайней мере, я очень старалась в это верить.

Даша задумалась с таким серьёзным видом, будто мысленно уже блистала на своём первом детском балу. Причём, судя по выражению лица, делала это на удивление смело и уверенно.

Я смотрела на неё и понимала, что Даша скоро изменится. Перестанет быть тепличной, слегка капризной девочкой, которую отец по неразумению прятал от всех. И станет барышней, умеющей держаться с достоинством, соглашаться, отказываться и демонстрировать безукоризненные манеры.

— Я уже жду не дождусь первого занятия по танцам, — мечтательно вздохнула Даша, и мне пришлось вернуть её на землю.

— В таком случае начнём прямо сейчас. Только не с танцев, а с занятий.

— А как мне поможет английский?

— Помимо танцев, реверансов и манер, барышне полезно уметь поддержать беседу.

— А вдруг на балах все говорят по-французски? — внезапно встревожилась Даша. — А я не пойму и попаду впросак?

Туше.

Вопрос был не только разумный, но и болезненно своевременный. Это в наше время английский получил статус международного, а здесь языком светского общества оставался французский, которым Даше, по-хорошему, следовало владеть в совершенстве.

— Французский мы тоже непременно устроим, — заверила её как можно спокойнее. — Этот вопрос следует обсудить с его превосходительством в самое ближайшее время.

Даша насупилась, а я добавила, чтобы немного её подбодрить:

— Не переживай. Английский и французский не чужие друг другу. У этих языков есть общие сходства.

— Правда? — младшая Строганова нетерпеливо заёрзала на месте.

— Правда. Например, цвет. По-английски — colour, по-французски — couleur. Звучит по-разному, пишется не одинаково, но сходство заметно.

Даша тут же подалась вперёд.

— А ещё?

— Или, например, table. По-английски — table, и по-французски тоже table, только произносится иначе. А ещё important и important. Важный.

Параллельно со словами, я написала эти слова на листе бумаги и добавила:

— Только не забывай, что произношение у французского языка коварное.

Это я знала не понаслышке. Вернее, не по своему опыту, а по страданиям бывшей соседки по общежитию, которая учила французский на филологическом и регулярно возвращалась с занятий со стоном: «За что мне это?»

Она могла подолгу жаловаться на коварство языка, ведь в слове написано одно, слышится другое и читается третье. И вообще, французская грамматика была нарочно придумана, чтобы несчастные студенты испытывали жуткие мучения.